Владимир Малянкин – Ампутация души (страница 1)

Владимир Малянкин

Ампутация души

Пролог. Фантом

Когда мне было двадцать семь, я проснулся и понял, что у меня больше нет левой руки.

Я не попал в аварию. Не было ни крови, ни бинтов, ни культи. Я просто завёл руки за спину, чтобы почесать лопатку, и не встретил сопротивления. Моя ладонь прошла сквозь пустоту. Я сел на кровати и посмотрел на плечо: оно было идеально круглым, гладким, словно плечо мраморной статуи.

Самое странное – я не испугался.

Я позавтракал, держа чашку правой рукой. Я оделся, застегнул манжету на правом запястье. Левый рукав рубашки я аккуратно свернул и заколол булавкой, как это делают ветераны. Я вышел на улицу. Никто не оборачивался, никто не указывал пальцем. Мир согласился с тем, что меня стало меньше.

В метро меня качнуло, и я инстинктивно выбросил левую руку, чтобы схватиться за поручень. Её не было. Но в ту секунду, пока сигнал шёл от мозга к пустоте, я почувствовал её. Я ощутил холод металла кончиками пальцев, которых не существовало.

Врачи называют это «фантомной болью». Пациенты говорят, что ампутированная нога чешется, сведённая судорогой рука не дает спать. Тело помнит то, чего нет.

Я тогда ещё не знал, что мы теряем себя не по частям, а целиком. И что привычка чувствовать фантомы – единственное, что останавливает нас от окончательного исчезновения.

Часть первая. Эпидуральная анестезия

1.

Игорь Леонидович, заведующий отделением, носил очки без диоптрий.

Он купил их на «Алиэкспрессе» за двести рублей – массивную чёрную оправу, которая делала его похожим на сапёра из девяностых. Стёкла были простыми, без защиты от синего света, но он никогда их не протирал. Пыль на линзах создавала эффект рассеянности, а рассеянность в его профессии была синонимом мудрости.

– Садись, – сказал он, не поднимая головы от бумаг. – Сахар исключил?

– Исключил.

– Соль?

– Исключил.

– Курить?

– Не курю.

Он поднял глаза. Сквозь пыльные стёкла я казался ему размытым, нерезким. Как фотография на паспорт, которую намочили дождём.

– Тогда в чём проблема, Колчин? Ты здоров. По всем анализам – как космонавт. Давление сто на шестьдесят, холестерин в норме, кардиограмма – «Полет шмеля». Ты зачем пришёл?

Я молчал.

Я пришёл потому, что вчера, разглядывая в ванной своё отражение, не смог вспомнить, как зовут женщину, с которой прожил четыре года. Её лицо всплыло сразу – острый подбородок, веснушки на скулах, родинка под левым глазом. Но имя исчезло. Оно лежало где-то на языке, тёплое и круглое, как леденец, который нельзя проглотить.

– У меня что-то с памятью, – сказал я.

– У всех с памятью, – отрезал Игорь Леонидович. – Ты в каком году родился?

– В девяносто четвёртом.

– А Путин когда к власти пришёл?

– В девяносто девятом.

– Имена родителей?

– Олег и Татьяна.

Он откинулся на спинку кресла. Очки сползли на кончик носа.

– С памятью у тебя всё в порядке. Ты просто становишься старше. Это не диагноз, это эволюция.

– Я забыл, как зовут мою жену.

Пауза затянулась. За окном реанимации взвыла сирена – скорая привезла очередного пациента с ножевым.

– Бывшую, – поправился я. – Мы развелись два года назад.

Игорь Леонидович снял очки и принялся протирать стёкла краем халата. Без них его лицо стало беззащитным, почти детским.

– Знаешь, Колчин, – сказал он тихо. – В хирургии есть правило: если орган не функционирует, его удаляют. Аппендикс, желчный, часть желудка. Мы не спрашиваем пациента, хочет ли он жить без этого. Мы спрашиваем, хочет ли он жить вообще. Если да – режем.

Он надел очки обратно. Пыль снова легла на линзы.

– Твоя память – это орган. Она не болит, она просто перестала делать свою работу. Ты хочешь, чтобы я её удалил?

– Я хочу понять, почему она исчезает.

– Потому что ты сам её ампутируешь. По кусочку. Каждый день.

Он протянул мне рецепт. На розовом бланке было написано одно слово: «Личное».

2.

Я вышел из больницы и сел на лавочку у входа.

Было начало ноября. Листья уже сгнили, снег ещё не выпал – город висел в сером межсезонье, в том состоянии анестезии, когда земля не чувствует ни тепла, ни холода.

Мимо прошла женщина в зелёном пальто. Она толкала перед собой коляску, в коляске спал ребёнок, уткнувшись носом в плюшевого зайца. Я поймал себя на мысли, что не помню, держал ли я когда-нибудь в руках плюшевого зайца. У меня был брат? Или сестра? Я напряг память – ничего. Белый лист.

Фантомная боль.

Я вытащил телефон. В контактах значилось «Аня б/у» – так я подписал бывшую жену в приступе подростковой обиды. Я нажал на имя. Трубку сняли после четвёртого гудка.

– Алло?

Голос был чужим. Не потому, что изменился, а потому, что я забыл, как он звучит. Четыре года я просыпался рядом с этим голосом, а теперь не мог узнать его в телефонной трубке.

– Это я, – сказал я. – Паша.

– Я знаю, у тебя определитель светится.

– Мы могли бы встретиться?

Пауза. На заднем плане зашумела вода – она мыла посуду.

– Зачем?

– Я забыл твоё имя.

Она не бросила трубку. Она не засмеялась. Она стояла на своей кухне, в квартире на Ленинградском проспекте, с мокрой губкой в руке, и пыталась понять, шучу я или окончательно сошёл с ума.

– Аня, – сказала она наконец. – Меня зовут Аня.

– Я знаю, – соврал я. – Просто проверял связь.

– Психуешь?

– Немного.

Она вздохнула. Я представил, как она поправляет волосы, зажимая трубку плечом. Этот жест я помнил. ТелоСохранило. Душа – нет.

– Приезжай в субботу, – сказала Аня. – Я испеку пирог. Ты любишь с яблоками?

– Люблю.

Я повесил трубку.