Владимир Малянкин – Академики абсурда (страница 3)

В руках у него была толстая папка – синяя, с завязками. Он держал ее обеими руками, прижимая к груди, как щит.

– Аркадий Сергеевич, я курсовую принес, – сказал он. Голос у него дрожал. Или мне показалось? Может, я просто привык, что у него всё дрожит.

– Давай посмотрим.

Он положил папку на стол. Я открыл, начал читать. Первая страница – титульный лист. Вторая – оглавление. Третья – введение. Я читал и чувствовал, как во мне поднимается знакомая усталость. Те же слова, те же обороты, те же цитаты, что и в прошлый раз. И в прошлый раз до этого. Сережа просто переставлял абзацы, менял местами предложения, добавлял пару-тройку новых ссылок. Но суть оставалась той же: он не понимал, о чем пишет.

Я закрыл папку. Посмотрел на Сережу. Он стоял у стола, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел в пол. На подбородке у него прыщ – большой, красный, как у подростка. Ему тридцать, а он всё еще покрывается прыщами, как будто организм не хочет взрослеть. Или напоминает, что он еще жив.

– Сережа, – сказал я. – Это введение. То же самое, что в прошлый раз. Только абзацы переставлены.

Он покраснел. Прыщ стал еще ярче.

– Я… я добавил немного. Про методологию.

– Где?

– В конце.

Я снова открыл папку, пролистал до конца. Добавлено было полстраницы. Общие слова: «методологическая база исследования», «комплексный подход», «интеграция дисциплин». Вода. Пустота. Слова, за которыми ничего нет.

– Сережа, – сказал я. Мне хотелось крикнуть, хлопнуть папкой по столу, сказать, что он не способен, что диссертация не для него, что надо бросить, пока не поздно. Но я посмотрел на его испуганные глаза, на прыщ, на руки, которые дрожали, и понял, что не могу. Потому что я такой же. Потому что мы оба – академики абсурда: делаем вид, что занимаемся наукой, а на самом деле просто перекладываем бумажки с места на место.

– Сережа, – сказал я мягко. – Ты уже год работаешь над диссертацией. Ты должен был написать первую главу. Где она?

Он молчал. Стоял, смотрел в пол, переминался.

– Я… не получается, Аркадий Сергеевич. Как сяду писать – так в голове пусто. Я читаю, читаю, а написать не могу. Слова не идут.

Я понимал. Как никто понимал. У меня самого та же история. Я должен был написать вторую докторскую – монографию о трансцендентальной эстетике Канта. Я собирал материалы десять лет, делал выписки, составлял планы. А когда сел писать – в голове оказалось пусто. Слова не шли. Я сидел за столом, смотрел на чистый лист и чувствовал, как из меня вытекает всё, что я знал, всё, что я думал, всё, чем я жил. И оставалась только пустота.

Я так и не написал эту монографию. Ирина Николаевна до сих пор не простила.

– Сережа, – сказал я. – Может, тебе стоит… подумать. Нужна ли тебе эта диссертация? Может, ты не ту дорогу выбрал?

Он поднял голову. В глазах у него был страх – настоящий, животный. Страх человека, который стоит на краю и боится упасть. Я знал этот страх. Я живу с ним каждый день.

– Аркадий Сергеевич, я хочу. Я правда хочу. Но не могу. Помогите.

Я смотрел на него и видел себя. Тридцать лет назад – такой же растерянный, такой же неуверенный, такой же ищущий. И своего научного руководителя – старого профессора Ефима Борисовича, который поверил в меня, когда никто не верил. Который сказал: «Ты можешь, Аркадий. Ты умный, ты талантливый, ты справишься». И я справился. Написал диссертацию, защитился, стал доктором. А потом всё кончилось. Потому что без Ефима Борисовича я перестал верить в себя.

– Ладно, – сказал я. – Оставь папку. Я посмотрю, напишу тебе план. По пунктам. А ты будешь делать. Договорились?

Сережа закивал. Закивал так быстро, что очки чуть не слетели. Глаза его наполнились благодарностью, которая была почти неприличной по своей силе. Он готов был броситься мне в ноги, расцеловать руки, назвать спасителем. А я просто старый профессор, который не написал свою главную книгу и теперь пытается сделать это через аспиранта.

– Спасибо, Аркадий Сергеевич! Спасибо большое! Я сделаю, я обязательно сделаю!

– Иди, – сказал я. – Через три дня жду первую главу. Хотя бы десять страниц. Понял?

– Понял! Сделаю!

Он вылетел за дверь, едва не споткнувшись о порог. Я остался один. Посмотрел на папку, на часы, на портрет Канта. Кант смотрел на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом – с портрета, который я повесил двадцать лет назад, когда верил, что философия может изменить мир.

– Что ты на меня смотришь? – спросил я. – Тоже, наверное, с такими же дураками мучился? Или у тебя все студенты были гениями?

Кант молчал. Он всегда молчит. На то он и философ.

Я вздохнул, открыл папку и начал читать. Введение, которое Сережа переписывал в пятый раз. Те же слова, те же цитаты, та же пустота. Я взял ручку, начал править – вычеркивать, дописывать, переставлять. И думал о том, что, может быть, это и есть моя главная работа – не свои книги писать, а учить других. Может, в этом и есть смысл? Или это просто оправдание для того, кто ничего не сделал?

Через час у меня была лекция. Я собрал бумаги, взял портфель, пошел в аудиторию. По коридору шли студенты – кто с телефонами, кто с наушниками, кто с пустыми глазами. Они здоровались, я кивал. Некоторые улыбались, некоторые отворачивались. Так всегда.

Аудитория 307 – большая, на сто мест, но третьекурсников у нас всего двадцать три человека. Они сидят на последних рядах, поближе к выходу. Первые ряды пустуют. Я поднимаюсь на кафедру, раскладываю бумаги, поправляю галстук. За окном моросит дождь, в аудитории темно, пахнет пылью и старыми партами.

– Здравствуйте, – говорю я.

– Здравствуйте, – отвечают они. Некоторые, самые вежливые.

– Тема сегодняшней лекции: «Этика Канта: долг и моральный закон».

Я вижу, как они достают телефоны, как открывают ноутбуки, как наушники прячут под волосы. Я вижу, что они не слушают. Что они здесь, но их нет. Что они ждут, когда я закончу, чтобы выйти на перекур, в столовую, в другую жизнь.

И всё равно я говорю. Потому что это моя работа. Потому что где-то там, в этом сером потоке, может быть, есть один, который услышит. Который поймет. Который через двадцать лет вспомнит, что какой-то старый профессор рассказывал ему о долге и моральном законе, и, может быть, это поможет ему сделать выбор. Может быть.

Я говорю, а сам думаю: мы все здесь – академики абсурда. Я, который читает лекции о Канте студентам, которым всё равно. Сережа, который переписывает введение пятый раз. Круглов, который пишет непонятные статьи в журналы, которые никто не читает. Лосев, который стоит у мусорных баков и смотрит на звезды. Мы делаем вид, что занимаемся делом. А на самом деле просто существуем, как эти парты, как эти стены, как этот дождь за окном.

Но я не могу остановиться. Потому что если остановлюсь, то что останется?

Ничего.

Только портрет Канта на стене.

Лекция.

Я открыл конспект, хотя знаю эту лекцию наизусть. Тридцать лет читаю – и каждый раз волнуюсь. Глупо, конечно. Шестьдесят три года, доктор наук, профессор, а волнуюсь, как первокурсник перед экзаменом. Ирина Николаевна говорит: это потому, что ты несешь ответственность. А я думаю: это потому, что я до сих пор не уверен, что они поймут. Или что я сам понимаю то, что им говорю.

– Итак, – начал я, оглядывая аудиторию. Двадцать три человека. Из них пятеро уже уткнулись в телефоны, трое – в ноутбуки, двое откровенно спят на заднем ряду. Остальные просто сидят с отсутствующим видом, глядя в пространство. – Этика Канта – это, пожалуй, самое важное, что он написал. Важнее «Критики чистого разума», важнее «Критики способности суждения». Потому что здесь речь идет о том, как человеку быть человеком.

Я сделал паузу. В аудитории было тихо. Слышно только, как капает вода из крана в туалете за стеной и как кто-то жует чипсы на заднем ряду. Я посмотрел на жующего – парень с круглым лицом, в очках, сосредоточенно достает из пакета очередную чипсину. Его зовут, кажется, Коля. Или Витя. Я путаю их имена, хотя они уже третий год у меня учатся.

– Кант начинает с простого вопроса, – продолжал я. – Что значит «хороший поступок»? Кажется, ответ очевиден. Хороший поступок – это тот, который приносит пользу, делает людей счастливыми, помогает достичь цели. Но Кант говорит: нет. Польза, счастье, результат – всё это не определяет моральную ценность поступка.

Я посмотрел на них. Телефоны, ноутбуки, пустые глаза. Никто не реагирует. Я чувствую, как во мне поднимается знакомая усталость – не физическая, а какая-то экзистенциальная. Зачем я это говорю? Для кого?

– Представьте, – сказал я громче, чем собирался, – что вы даете нищему деньги. Почему вы это делаете? Потому что вам его жалко? Потому что вы хотите чувствовать себя хорошим человеком? Потому что на вас смотрят люди и вы боитесь осуждения? Кант говорит: если вы даете деньги из жалости, из желания быть хорошим, из страха – это не моральный поступок.

Тишина. Кто-то поднял голову. Кажется, девушка с первого ряда – Маша, отличница, которая всегда сидит впереди и старательно записывает. Она смотрит на меня с недоумением.

– А из чего тогда? – спрашивает она. Голос у нее тихий, но в аудитории он звучит как выстрел.

– Из чувства долга, – отвечаю я. – Только из чувства долга.

Теперь уже смотрят почти все. Даже те, кто спал, поднимают головы. Чипсы замерли на полпути ко рту. Я чувствую, как напряжение в аудитории меняется – от скуки к непониманию, граничащему с раздражением.