Владимир Малянкин – Академики абсурда (страница 2)

– Не хотят – не надо, – сказал я. – Я не навязываюсь.

– А надо! – Она стукнула кружкой по столу. Чай расплескался, потек по скатерти, которую она сама вышивала. – Надо навязываться! Надо пробиваться! Надо писать статьи в эти их дурацкие журналы, играть по их правилам, чтобы они тебя заметили! А ты сидишь как сыч, читаешь Канта третьекурсникам, и тебе этого достаточно!

Я смотрел на чайную лужу на скатерти. Скатерть была вышита ромашками – давно, еще до моего банкротства, когда Ирина Николаевна была молодой и верила, что я стану великим философом. Теперь ромашки выцвели, местами вытерлись, а я стал профессором в университете, о котором никто за пределами нашего города не слышал.

– Хватит, – сказал я тихо. – Рано утром. Не ссорься.

Она вздохнула, откинулась на спинку стула. Посмотрела на меня – устало, почти с жалостью. Эту жалость я тоже научился узнавать. Она приходила на смену злости, когда Ирина Николаевна понимала, что я не изменюсь, что я никогда не стану тем, кем она хотела меня видеть.

– Не ссорюсь, – сказала она. – Просто… жалко тебя, Аркадий. Талантливый, умный, а сидишь в этой дыре, никому не нужный.

Я хотел возразить, сказать, что я нужен студентам, что есть еще наука, что философия не может быть «нужной» в том смысле, который она вкладывает в это слово. Но я промолчал. Потому что она была права.

Я допил чай, поставил кружку в мойку. Кант смотрел на меня с высоты своей вечности и, кажется, усмехался. «Sapere aude», – говорил он. Дерзай знать. А я уже не дерзал. Я просто знал. И этого было мало.

– Пойду одеваться, – сказал я. – Сегодня рано надо.

– Аспирант твой придет?

– Придет. Курсовую принесет.

– Опять введение?

Я не ответил. Вышел в коридор, надел свой старый пиджак. Пиджак этот – еще с защиты докторской, тринадцать лет назад. Он тогда был новый, хороший, из итальянской шерсти. Ирина Николаевна выбирала, стояла в магазине полдня, мерила на меня, крутила, приговаривала: «Ты теперь доктор, Аркадий, ты должен выглядеть как доктор». Теперь пиджак вытерся на локтях, в кармане дыра, пуговица держится на нитке. Я всё собираюсь купить новый, но всё некогда. Или не хочется. Или незачем.

Галстук я надел единственный – темно-синий, с маленькими точками. На спине у него дырка, которую Ирина Николаевна зашивала трижды. Она предлагала выбросить, купить новый, но я не хочу. Этот галстук мне подарили студенты на пятидесятилетие. Они собрались всем курсом, купили галстук, цветы и открытку, где написали: «Спасибо за Канта, Аркадий Сергеевич!». Теперь те студенты – кто где. Кто-то в Москве, кто-то за границей, кто-то работает в офисах, кто-то уже не работает. А галстук висит на вешалке, и дырка на спине – как напоминание о том, что всё проходит, даже благодарность.

Я взял портфель. Кожаный, советский, с затертыми углами и сломанным замком. Я ношу его тридцать лет. Когда-то он был коричневым, а теперь стал серым – от времени, от дождя, от того, что я таскаю в нем книги. Внутри лежат лекции, ведомости, ручка, которая не пишет, и «Критика чистого разума» в карманном издании. Кант всегда со мной. Даже когда я не читаю его, он лежит в портфеле, напоминая о том, что есть вещи, которые не меняются. В отличие от меня.

– Я пошел, – крикнул я в сторону кухни.

– Иди, – ответила Ирина Николаевна. Голос у нее был спокойный, усталый. Мы не простились. Мы вообще редко прощаемся. Зачем? Я же вернусь. Или нет, но об этом мы тоже не говорим.

Лифт не работал – уже неделю. Я спускался пешком, держась за перила, считая ступеньки. С пятый этаж, шестьдесят ступенек. На четвертом я запыхался, остановился, прижал портфель к груди. Шестьдесят три года, ишемия, давление. Врач говорит: меньше нервничать, больше двигаться. Я двигаюсь – каждый день по шестьдесят ступенек вниз, потом обратно. Может, этого достаточно? Может, если считать ступеньки каждый день, то можно отсрочить тот момент, когда их станет бесконечно много?

На улице моросил дождь. Октябрьский дождь, мелкий, противный, который проникает за шиворот и не перестает. Я раскрыл зонт – старый, сломанный, одну спицу я подвязал резинкой, другую так и не починил. Ирина Николаевна говорит: купи новый. А я не могу. Этот зонт мы купили вместе, когда ездили в Питер на конференцию – ту самую, где я выступал с докладом о Канте и где меня заметил профессор из Германии. Он сказал, что моя работа «интересная», и предложил перевести статью на немецкий. Я тогда думал: вот оно, началось. А потом ничего не началось. Профессор уехал, статья так и осталась ненаписанной, а зонт остался. Сломанный, но мой.

Я дошел до остановки, встал под козырьком. Рядом стояла женщина с ребенком, какой-то мужик с пакетом, девушка в наушниках. Женщина разговаривала по телефону, громко, зло: «Я тебе говорила, что ты ни на что не способен!». Мужик с пакетом смотрел на мокрый асфальт и, кажется, плакал. Девушка в наушниках танцевала под музыку, которую никто не слышал.

Я смотрел на них и думал: что я могу сказать им? Что Кант учил нас относиться к человеку как к цели, а не как к средству? Что долг – это не пустой звук, а основа морали? Что есть категорический императив, который не зависит от обстоятельств? И что с того? Женщине нужны деньги, мужику – надежда, девушке – просто музыка. А Кант? Кант останется в моем портфеле.

Троллейбус пришел через пять минут. Я втиснулся в салон, повис на поручне, прижимая портфель к животу. Кто-то наступил мне на ногу, кто-то толкнул локтем, кто-то дышал в спину. Я закрыл глаза и представил, что я не здесь, а в Кенигсберге, где по мощеным улицам ходит старый профессор, который никогда не покидал своего города, но знал о мире всё. Он тоже, наверное, ездил в троллейбусе? Нет, в его время не было троллейбусов. И людей было меньше. И воздух был чище. И философия была понятнее.

Я открыл глаза. Троллейбус ехал по мокрым улицам, за окном плыли серые дома, мокрые деревья, люди с зонтами. Все куда-то спешили. Куда – я не знал. Я знал только, куда еду я. В университет. На кафедру. К студентам, которые будут сидеть с телефонами под партами и ждать, когда закончится пара.

Университет встретил меня запахом хлорки и старых паркетов.

Главный вход – колонны, лепнина, высокие потолки – всё это было построено еще в девятнадцатом веке, когда в этом здании была мужская гимназия. Потом здесь были казармы, потом госпиталь, потом снова университет. Я люблю это здание. В нем есть что-то от вечности – стены помнят больше, чем я. Они помнят гимназистов, которые учили латынь, офицеров, которые играли в карты, раненых, которые кричали по ночам. А теперь они видят нас – профессоров, доцентов, студентов, которые проходят по этим коридорам и думают, что они первые. Или последние.

Я прошел мимо вахтерши – пожилой тети Любы, которая работает здесь тридцать лет. Она кивнула мне привычно, даже не глядя. Мы знаем друг друга как облупленных. Она знает, что я прихожу к восьми, что у меня лекции во вторник и четверг, что я пью чай с мятой. Я знаю, что у нее двое детей, трое внуков и муж, который пьет. Мы никогда не говорим об этом. Просто киваем. Это наш университетский этикет.

Третий этаж. Коридор длинный, с высокими окнами, из которых видно серое небо. Кафедра философии – в конце, рядом с туалетом и подсобкой. Три комнаты: моя, завкафедрой и лаборантская. Всё. Вся философия нашего университета помещается в трех комнатах. Иногда мне кажется, что это символично.

Я открыл дверь своим ключом. Дверь скрипнула – этот скрип я знаю пятнадцать лет. Когда-то он меня раздражал, потом я привык, а теперь он кажется мне частью моего рабочего места, как портрет Канта на стене или календарь за прошлый год, который я никак не сниму.

Комната маленькая, метров двенадцать. Два стола – мой и доцента Семиной, которая приходит по средам и пятницам. Шкаф с книгами – там всё: от Платона до Хайдеггера, от русской религиозной философии до современных переводов. Портрет Канта – его я повесил сам, когда получил эту комнату. Ирина Николаевна сказала: «Ты с ума сошел, вешать портрет в кабинете, где ты работаешь с живыми людьми». А я ответил: «Кант – живой. Пока мы его помним». Она тогда посмотрела на меня странно, но ничего не сказала. Теперь она привыкла. Как и ко всему остальному.

Я сел за стол, положил портфель, достал ведомости. Через час – лекция у третьекурсников. Тема: «Этика Канта: долг и моральный закон». Я читаю эту лекцию тридцать лет. Я мог бы прочитать ее с закрытыми глазами, стоя на голове, под дождем. И всё равно каждый раз готовлюсь – перечитываю, уточняю, ищу новые примеры. Может, это мания? Может, нормальные профессоры уже давно читают по старому конспекту, не заморачиваясь? А я не могу. Потому что Кант – это серьезно. И если я начну относиться к нему несерьезно, то зачем всё это? Зачем университет, кафедра, студенты, которым всё равно?

В дверь постучали. Я знал, кто это. Постук был робкий, неуверенный, как будто человек извинялся за то, что вообще существует.

– Войдите, – сказал я.

Вошел аспирант Сережа Курочкин. Длинный, сутулый, в очках с толстыми линзами, которые делают его глаза огромными и испуганными. Он всегда выглядит так, будто его вот-вот вызовут к доске, а он не выучил урок. Хотя ему тридцать лет, у него высшее образование, он уже два года работает над диссертацией. И всё равно выглядит как школьник, который боится двойки.