Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 45)
Готовясь к решающему столкновению, правительство «подает сигналы» своим кредиторам: они не должны всерьез воспринимать его обещание о созыве Палаты правосудия. 12 августа в Государственном совете были заключены шесть откупных контрактов по сбору тальи с элекций Верхней Гиени, при комиссионных для контрактантов в 15–17%[475]. Стало ясно, что министры не собираются отказываться даже от такой одиозной в глазах народа акции, как сдача сбора тальи на откуп.
А 13 августа в Узком совете было заключено соглашение на 2 года с представителями двух крупных откупных компаний (эда и «Пяти больших откупов»)[476].
В эти два года финансисты Компании эда должны были выплатить королю 2 млн л. (900 тыс. л. в 1648 г. и 1–1,2 млн л. в 1649 г.), удержав за собой 500 тыс. л. комиссионных, при законной норме процента «из 18-го денье» (ок. 5,6 %). Таким образом, размер комиссионных составил 20 %. Это было существенно меньше, чем то, что компаньоны получали ранее, когда комиссионные могли доходить до 30 % (да и норма процента до того сильно превышала законную), но все же их доход оставался сносным, учитывая грозную политическую ситуацию. Соглашение с Компанией «Пяти больших откупов» было практически тождественным (2,2 млн л. в два года, при тех же размерах комиссионных и процента). Главным было то, что правительство давало гарантию: никакой общей пересдачи всех откупов не будет, как бы ни настаивала оппозиция на этом предложении ПСЛ.
В понедельник, 17 августа, закончилась данная парламентом передышка — парламентарии принялись за постатейное обсуждение декларации 31 июля. Результаты первых двух дней были сравнительно терпимы для министров, однако уже по ним можно было предвидеть, что вряд ли хоть одна статья декларации будет принята без оговорок. Но все же речь шла пока еще о ремонстрациях. В первый день было решено просить о конкретных разъяснениях, ограничивающих возможности эвокации судебных дел из верховных палат в Государственный совет. Во второй — парламентарии продемонстрировали свое несокрушимое упрямство в вопросе о снижении тальи, решив ходатайствовать, как и раньше, о сокращении этого налога на 25 % для 1647–1649 гг.
Однако 19 августа парламент принял решение, означавшее прямую конфронтацию с правительством. Вопреки королевской декларации, оставлявшей в силе не верифицированные поборы, парламент объявил их взимание незаконным. В духе своего постановления от 20 июля он решил создать комиссию по составлению «тарифа» всех разрешенных ко взиманию косвенных сборов, невзирая на то, что декларация 31 июля отстранила парламентариев от этой проверки, возложив такую обязанность на Государственный совет. Парламентскими комиссарами по «тарифу» были назначены те же два советника Большой палаты, что и 20 июля: Бруссель и Мишель Ферран. Все эти решения рассматривались как не требующие королевского согласия. Именно на этом заседании один из лидеров оппозиции — Клод Менардо — произнес восхитившую молодого Жана Лебуэндра «речь, достойную его великого гения», в которой сказал: «В этом королевстве воля королей не создает закона без согласия народа и этой нашей коллегии»[477].
20 августа в парламент прибыл Гастон Орлеанский, надеявшийся снова сыграть роль примирителя. Для начала он предложил «всего-навсего» добавить в постановление парламента слова «если на то будет королевская воля». Но стоило только Моле сказать, что надо бы исполнить пожелание дяди монарха, как в собрании разразилась буря, первого президента стали так яростно освистывать, что он не смог закончить речь. Все настояния Гастона не привели ни к чему[478].
Больший успех имело его второе предложение, хотя и оно вначале было встречено недружелюбно. Суть его была в том, чтобы, признав право парламентских комиссаров на проверку налогов (и пересмотрев в этом отношении декларацию 31 июля), поставить их под контроль министров, направлять их советами интендантов финансов — правительственных специалистов по финансовому управлению. Итак, Гастон предложил снова провести у него во дворце (как в июле) «конференцию» специально по «тарифу», в которой вместе с парламентскими комиссарами будут участвовать и представители правительства. С этим парламент согласился, но обязал своих комиссаров не принимать на этих встречах каких-либо решений и обо всем ходе переговоров регулярно докладывать коллегам на общих собраниях.
Придворный из свиты Гастона Орлеанского Никола Гула в своих мемуарах свидетельствует о бурной обстановке в парламенте в этот день его посещения генеральным наместником королевства. «Советники апелляционных палат считали, что Большая палата и в особенности ее президенты подкуплены, и когда кто-нибудь из них открывал рот и начинал говорить что-либо не во вкусе Фронды, они уже видели в нем предателя и перебежчика…»[479].
21 августа парламент решил провести заново аукционы по пересдаче всех больших откупов, поскольку раньше при этой процедуре имели место злоупотребления и мошенничества — требование совершенно неприемлемое, срывающее уже заключенные правительством соглашения с откупными компаниями, но тут хотя бы речь шла о «покорнейших ремонстрациях». Вечером того же дня Бруссель и Ферран посетили Люксембургский дворец; кроме Гастона, с ними там беседовали Сегье, Ламейрэ и интендант финансов Тюбеф, последний сообщил правительственные предложения по «тарифу» и представил некоторые документы по взимаемым сборам. Парламентские комиссары заявили, что для работы им нужно получить оригиналы контрактов, и было обещано их предоставить. Казалось, налаживается совместная конструктивная работа…
Но на следующий день, 22 августа, парламент принял решение, взорвавшее всю ситуацию. Обсуждалась та статья декларации 31 июля, где речь шла о выплате жалованья оффисье; хоть и восстановленное частично, оно оставалось урезанным по крайней мере до 1651 г. Сначала постановили просить о полном восстановлении жалованья, и чтобы впредь не производилось никаких урезаний иначе как по верифицированным эдиктам, и чтобы был создан неприкасаемый фонд для обеспечения этих выплат. Это было бы еще терпимо, но вот один из парламентариев заявил: все это хорошо на будущее, но надо подумать о прошлом. Кто-то же крал урезанное жалованье оффисье! Известно, кто — проклятые финансисты! Это им платили проценты по займам из фонда судейского жалованья! Тут прозвучали имена откупщиков: Кателан, Лефевр, Табуре… Всем известно, что это был источник их доходов.
Моле пытается напомнить коллегам о законности: «всем известно» — не довод, нужно заключение генерального прокурора[480]. Что ж — по предложению президента Первой палаты прошений Луи Шартона парламент подавляющим большинством голосов поручает своему генеральному прокурору Блезу Мельяну начать процесс по делу трех названных финансистов.
Взрыв был неожиданным, но не случайным. Еще 17 августа, в первый день обсуждения королевской декларации, Бруссель поднимал тревогу: постановление о созыве Палаты правосудия не исполняется, надо самим «назначить комиссаров для сбора информации»[481]. А 19 августа Новион говорил о финансистах: «Я с каждым днем убеждаюсь, что это проклятое отродье оправляется от потрясения; они снова толпятся, желая получить предлагаемые им контракты, более наглые, чем когда бы то ни было»[482]. И вот теперь над ними грянул гром — вопреки явному нежеланию министров созывать Палату правосудия она уже начинает работать, у нее уже имеются три первых подсудимых! Именно это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.
Мазарини называет главным поводом к тому решительному удару, который попыталось нанести правительство «принятое парламентом постановление о начале расследования против трех лиц, чьи контракты затрагивали выплату жалованья оффисье и сбор сумм, которыми они облагались» (письмо к послу в Голландии Брассе от 28 августа 1648 г.)[483].
И как раз кстати, в тот же день 22 августа прибывает известие о блестящей победе, одержанной 20 августа полуголодной армией Конде над испанцами при Лансе. Анна напоминает Мазарини его слова о том, что решительный удар лучше всего нанести после крупного военного успеха[484]. Кардинал должен согласиться: да, действительно, в обстановке общего праздника удобнее всего вывести верные войска на парижские улицы.
Три праздничных дня затишья перед бурей. 23 августа — воскресенье. 24-го — день Св. Варфоломея. 25-го — день Св. Людовика. А на 26 августа назначен большой благодарственный молебен в Нотр-Дам в честь победы Конде. Но не о празднике думают министры. Вечером, 25 августа, Узкий совет принял решение арестовать лидеров парламентской оппозиции во главе с неподкупным и неугомонным старцем Брусселем.
От августовских баррикад к октябрьской победе
Двор действовал по шаблону старой политической аксиомы: военные успехи укрепляют авторитет правительства. Но в данном случае значимость битвы при Лансе была явно преувеличена: это был не тот разгром неприятеля, который заставляет побежденного врага просить о мире. А к таким победам, которые, какими бы блестящими они ни были, не вели к миру и легко могли смениться поражениями, французы за долгие годы войны уже привыкли. В определенном отношении победа при Лансе давала даже психологический выигрыш оппозиции: выходило, что начатые ею реформы не мешают французским воинам одерживать верх над противником.