Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 43)
Уходя из Дворца Правосудия, Анна сочла нужным лично сказать Моле, «что она ожидает от него повиновения приказам короля и что он не допустит дальнейших общих собраний парламента»[453]. Первый президент дал такое обещание, но мог ли он надеяться его исполнить? Могли ли парламентарии, добившиеся права обсуждать постатейно акты, зарегистрированные на королевских заседаниях, сейчас, на вершине своей славы, от этого права отказаться?
Того же 31 июля Мазарини в письме французскому послу в Швеции Шаню выразил свое удовлетворение ситуацией. «Не только окончились все споры, но е. в-во извлечет из всего этого неоценимую выгоду… Ведь король с согласия контрактантов и к их полному удовлетворению (ибо они опасались худшего) отсрочил выплаты им процентов и погашение долгов, обеспечив себе определенный фонд на продолжение войны»[454]. Конечно, в письмах, адресованных за границу, кардинал так и должен был подчеркивать свой оптимизм и умалчивать об опасениях, но какие-то надежды на мирное урегулирование у него, судя по всему, были. Тем более, что новая декларация могла понравиться умеренному крылу судейской элиты. Д'Ормессон оценил ее весьма положительно. «Она должна удовлетворить разумных людей; подобной ей нельзя было ожидать еще месяц назад, и она всегда будет предметом гордости для людей мантии»[455].
Но совсем иным было отношение большинства парламентариев. Уже 1 августа советники апелляционных палат решительно потребовали провести общее собрание для постатейного обсуждения декларации, которую они называли «обманом и надувательством, сводящим на нет все, что сделали палаты для облегчения общества»[456]. Моле не смог выполнить обещание, данное королеве, тем более, что регентша не посмела официально, в письменной форме, запретить общие собрания парламента.
4 августа такое собрание открылось. Обеспокоенный за его исход, во Дворец Правосудия прибыл сам Гастон Орлеанский. Было внесено три предложения, причем за отказ от обсуждения не выступал никто. Самые умеренные предлагали назначить комиссию для изучения декларации, дабы она затем сообщила свои суждения о возможных ремонстрациях, а до того времени вернуться к судейской практике.
Более неприятным для министров было предложение Клемана Леменье: в ожидании доклада комиссии продолжать обсуждение на общих собраниях всех оставшихся рекомендаций ПСЛ.
Но самым радикальным было мнение Брусселя: не только готовиться к подготовке ремонстраций по декларации 31 июля и продолжать разбор «статей» ПСЛ, но и поручить генеральному прокурору и его заместителям в провинции немедленно начать расследование финансовых злоупотреблений, согласно с парламентским постановлением 4 июля. (Напомним, что королевский патент 16 июля о создании Палаты правосудия отводил парламентскому прокурору пассивную роль получателя записок). Со спокойным старческим лукавством Бруссель сказал, что такую работу нужно срочно провести перед созывом Палаты правосудия, чтобы виновные не успели уничтожить уличающие их документы; а если правительство не хочет созывать этот высший трибунал, то как же можно не исполнять постановление 4 июля?[457]
Предвидя неизбежное поражение, Гастон даже не хотел являться на следующий день в парламент. Тогда вечером королева собрала Узкий совет, на котором было решено «завтра взять под стражу тех из парламента, которые не дадут согласия» на устраивающее правительство решение[458].
На заседании 5 августа Гастон, наконец, открыто объявил парламентариям приказ короля: нужно прекратить их общие собрания, возбуждающие смуту в провинциях; однако королева согласна, чтобы парламент назначил комиссаров для рассмотрения декларации 31 июля, сопоставления ее со всеми рекомендациями ПСЛ и представления ремонстраций. Таким образом, правительство согласилось на план умеренных советников парламента и смирилось с неизбежностью ремонстраций (что было новым отступлением), но и это решение провести оказалось непросто. После первого тура голосования сторонники мнения Брусселя получили меньше всего голосов (около 50) и нужно было выбирать между двумя первыми предложениями, причем большинство склонялось ко второму, означавшему продолжение общих собраний. Гастону пришлось пустить в ход все возможные приемы давления: он то порывался уйти, грозил прекратить всякое свое посредничество, то почти умолял посчитаться с желанием королевы… Наконец, парламент, идя на уступки его просьбам, принял решение: поблагодарить регентшу за дарование полетты, просить ее распространить льготные условия ее возобновления и на нижестоящие судебные трибуналы; назначить четырех комиссаров для изучения декларации 31 июля и оставшихся предложений ПСЛ и обсудить их доклад, начиная с понедельника, 17 августа[459].
Итак, правительство получило передышку на 12 дней. Но никаких иллюзий у министров уже не оставалось: предстояла новая схватка с парламентом, и к ней надо было готовиться. 14 августа Мазарини отправил французскому делегату на Вестфальском мирном конгрессе, своему верному клиенту Абелю Сервьену письмо, выдержанное в откровенном тоне[460]. Он писал, что внутреннее положение Франции как никогда заставляет желать мира. «Парламенты королевства, подражая парижскому, считают своим долгом и правом, не опасаясь наказания, принимать выгодные для себя решения, нижестоящие трибуналы тоже осмеливаются с них обезьянничать. Отовсюду только и слышно о неповиновении и покушениях на королевских откупщиков и тех, кому они поручили собирать их деньги. Народу начинают нравиться послабления и злонамеренно внушаемые ему надежды, что он не будет платить почти ничего, и единственным лекарством от этой болезни может быть только насилие, которое подчас бывает гораздо хуже самой болезни». Все это привело к финансовому краху: «Кредит иссяк, источники денежных поступлений истощились, и закрылись все кошельки».
Но правительство не намерено терпеть этот разброд и вскоре примет свои меры. Следует многозначительная фраза: «Но дела еще не испортились в такой степени, чтобы их нельзя было исправить в один момент (en un instant); принятое решение заставить каждого (и особенно Парижский парламент, если он пойдет против воли короля, выраженной в его декларациях) вернуться к исполнению его долга могло бы очень легко произвести усмиряющий эффект».
Значит, уже было принято решение о внезапном, ошеломляющем ударе, который власть нанесет по оппозиции; речь могла идти только о том, когда же он будет нанесен.
Как мы видели, Мазарини особенно беспокоило подражание Парижу со стороны провинциальных парламентов. Прослышав, что впредь законными будут считаться только поборы, должным образом верифицированные, они, как и парижане, решили придать этому закону обратную силу и принялись изучать, какие именно налоги подлежат отмене. Бордосский парламент приостановил взимание добавок к местному таможенному сбору («convoi de Bordeaux»)[461]; при регистрации 6 августа королевской декларации об отзыве интендантов по примеру парижан заявил о необходимости снижения тальи в 1647–1649 гг. на 25 %; многие парламентарии настаивали на роспуске конкурирующей с ними Налоговой палаты Гиени «как учрежденной без законной верификации и к их ущербу»[462]. Мазарини в письме от 15 августа губернатору Гиени д'Эпернону (тогда еще поддерживавшему сносные отношения со своим парламентом) посоветовал воздействовать на бордосцев угрозами: «Против них можно было бы применить целые армии, которые освободятся к концу кампании, и Вы можете воспользоваться этим доводом в интересах королевской службы»[463].
Руанский парламент уже 29 июля принял решение провести проверку всех налогов, собираемых по не верифицированным постановлениям. Нормандские судьи дошли даже до такой заносчивости, что, получив для регистрации копию королевской декларации 31 июля, отложили ее обсуждение на неопределенное время, не считаясь с тем, что эта декларация узаконивала все уже взимаемые поборы. В постановлении Государственного совета от 8 августа это поведение руанцев было названо «беспримерным оскорблением для королевской власти»; были отменены все решения Руанского парламента, противоречащие декларации 31 июля (парламентарии уже успели приостановить взимание двух дополнительных косвенных сборов с продажи вина и сидра) и разъяснено, что вопрос о налогах вообще не входит в его компетенцию[464]. Тогда же, 8 августа, Госсовет кассировал и постановление Счетной палаты Нормандии от 8 июля (см. выше, сн. 77) о проверке не верифицированных поборов, «вследствие чего возникли такие волнения, что служащие (commis) откупов были вынуждены бежать из своих бюро и прекратить всякое взимание налогов»[465].
Только под давлением губернатора Нормандии герцога Лонгвиля Руанский парламент решил приступить к рассмотрению декларации 31 июля, затянув ее обсуждение до конца августа. Постоянным источником напряженности в его отношениях с правительством было существование второго «семестра», восстановленного в конце 1645 г.; удвоение состава привело к падению цен на парламентские должности[466]. Советники старого «семестра» добивались уничтожения нового, но правительство не намеревалось идти им навстречу[467].