Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 4)
В последние десятилетия французская историография, после стольких «вызовов» со стороны авторов-иностранцев, преодолела, наконец, традицию пренебрежительного презрения к Фронде. Этому способствовало общее оживление интереса к политической истории. Как и всякое крупное политическое потрясение, Фронда дала большой конкретный материал для изучения всего общества, для учета соотношения сил и интересов разных социальных групп. Именно это направление исследований является сейчас определяющим во французской историографии, которая, отказавшись от морализирующих оценок, стала относиться к Фронде как к важной исторической данности.
Нарушение традиционного равновесия означало и поиски нового равновесия, возможной альтернативы. Говоря словами И.-M. Берсе, Фронда была «моментом поиска возможных путей, проверки иллюзий и составления политических планов»[52].
Было высказано мнение о том, что парламентская оппозиция объяснялась конфликтом между ординарными, традиционными методами управления, которых придерживались парламентарии, и экстраординарными методами, ставшими особенно привлекательными для правительства в условиях военного времени. При этом победу политики чрезвычайных мер нельзя считать фатально неизбежной: «Безбрежный абсолютизм Людовика XIV не следует рассматривать как конечную цель развития французской монархии», ее модернизацию можно было бы проводить и традиционными методами[53].
Итак, возникает проблема исторической альтернативы, и здесь многое зависело от случая: если бы, например, регентом (а тем более стал такой умный, но слабый, привыкший подчиняться обстоятельствам человек как дядя Людовика XIV Гастон Орлеанский, «государство перешло бы к режиму ограниченной монархии… абсолютистский и централизаторский импульс, данный Ришелье, был бы заблокирован»[54].
Возможность переосмысления устоявшихся стереотипов сделала тему Фронды очень популярной: публикуются материалы научных дискуссий[55], много статей и книг[56], даже новые архивные материалы[57]. Все это должно привлечь к теме Фронды интерес и наших читателей.
Приступая к труду, я, естественно, должен сказать про собственную статью о Фронде, появившуюся в 1986 г.[58] и определить мое теперешнее к ней отношение. Целью этой статьи было дать первое в нашей исторической литературе связное изложение событий Фронды; в этом качестве она и сейчас сохраняет свое значение. Что же касается сделанной в ее конце попытки дать общее определение сущности Фронды, то уже из множества сопровождающих его оговорок следует, что это определение, правильное в очерченных для себя пределах, не претендует на полную адекватность. Напомню соответствующий абзац.
«Чем же была Фронда? Ее нельзя определить ни как феодальную реакцию, ни как буржуазную революцию. Время антиабсолютистского феодального сепаратизма уже отошло в прошлое, время буржуазных революций во Франции еще не настало. Именно невозможность найти для Фронды место в этой привычной системе исторических координат делает ее такой трудной для понимания. Уже из-за разнородности социального состава участников Фронда как политическое движение не обладала внутренней цельностью. Но если все же попытаться определить ее характер одной формулой, учитывая интересы наиболее широкого слоя участников движения на его начальном этапе, когда дело еще не было до такой степени осложнено привходящими моментами, то точнее всего назвать ее широким антиналоговым движением народных масс»[59].
Если вдуматься, то из всего этого следует, что определить Фронду «одной формулой» для всех ее этапов и участников движения, с учетом того, что названо «привходящими моментами», вообще невозможно.
«Позитивный» смысл данного определения состоял в том, чтобы «разжаловать» Фронду из буржуазной революции в антиналоговое движение.
Что касается специально «парламентской Фронды», то в статье отмечалось, что конфликт судейской элиты с королевской властью был спором «о путях дальнейшего развития французского абсолютизма» — т. е. спором, не ставящим под сомнение само существование абсолютизма — и что парламентарии стояли за постепенный, законосообразный путь развития, тогда как монархия склонялась к политике чрезвычайных мер[60]. Разумеется, эта констатация нуждается в раскрытии на конкретном материале, что и будет задачей данной монографии.
Три этапа и два пути развития французского абсолютизма
Выше уже упоминалось об общепринятом делении Фронды два периода: «Парламентская Фронда» (1648–1649) и «Фронда принцев» (1650–1653). Нас будет специально интересовать первый — тот, на котором лидером антиправительственного движения была судейская элита. Но это не значит, конечно, что мы можем начать прямо с года начала Фронды. Понять характер такого необычного исторического явления, как борьба между судейским аппаратом и абсолютистским правительством, можно только углубившись в прошлое и уяснив себе обусловившие ее особенности французского абсолютизма. Перейдя к более конкретному уровню анализа, мы убедимся, что ход борьбы в годы парламентской Фронды определял политической обстановкой, сложившейся за пять лет до ее начала, после смерти в 1643 г. Людовика XIII и начала регенства Анны Австрийской, и поведение парламентариев в эти годы должно быть рассмотрено достаточно подробно. Нельзя будет и оборвать изложение на событиях 1649 г., когда окончился этап «Парламентской Фронды» — поскольку он окончился не капитуляцией парламента перед правительством, а компромиссом, не лишавшим парламентариев возможности играть политическую роль, то блокируясь с Мазарини против принцев, то поддерживая аристократов против первого министра, то пытаясь выступить в роли «третьей силы», и лишь октябре 1652 г., после вступления королевских войск в Париж с политическими претензиями парламента было покончено. Эта дата и будет определять хронологический рубеж нашего повествования[61].
Вопрос об особенностях «французского варианта» развития абсолютизма был уже поставлен мною в монографии о Кольбере[62]. Напомним, в чем именно состояли эти особенности.
Прежде всего, надо иметь в виду, что Франция встала на путь перехода к абсолютизму раньше других европейских государств. Главным критерием перехода от сословно-представительной монархии к абсолютной я считаю получение монархией права взимать постоянный налог не спрашивая на то согласия сословно-представительного собрания (во Франции — Генеральных Штатов)[63]. Такое право французская корона присвоила себе явочным порядком еще с 1440 г. Речь идет об основном прямом налоге, талье.
Взималась талья по принципу разверстки, идущей сверху вниз: сначала Королевский совет определял общий размер сбора на данный год по потребности и распределял его между отдельными провинциями; в провинциях спущенную сверху квоту распределяли между более мелкими податными округами (элекциями) и затем дело доходило до деревень, где сельские общины выбирали раскладчиков и коллекторов. В общем, получалось что-то вроде подоходного налога, только собираемого лишь с непривилегированных — дворянство и духовенство талью не платили. Никто не мог помешать монарху ежегодно назначать именно такой размер тальи, какой был ему нужен, и требовать, чтобы налог был собран сполна.
А постоянный налог — это постоянная армия. Отныне короли могли собирать Генеральные Штаты лишь от случая к случаю, по необходимости: они обходились без них в первой половине XVI в. — при Франциске I и Генрихе II, а второй половине XVI в., во время Религиозных войн, хотя и созывали сравнительно часто, Генеральные Штаты уже не вотировали налоги, но лишь высказывали перед королем пожелания его подданных. Наконец, в 1614 г. Генеральные Штаты были собраны в последний раз и с тех пор не собирались (хотя во время Фронды обещание их созыва давалось дважды) целых 175 лет, до самой революции.
Правда, тут же надо сказать, что новый принцип налогообложения применялся далеко не последовательно. Отдельные французские земли входили в состав королевского домена на договорных началах, оговорив сохранение своих привилегий. В ряде провинций (Бретани, Бургундии, Лангедоке, Провансе и некоторых других) действовали свои сословные собрания — провинциальные Штаты, и взносы в королевскую казну здесь определялись не одной лишь монаршей волей, а компромиссом между запросами короля и тем, что соглашались вотировать провинциальные собрания, которые потом сами и организовывали сбор налога. Следствием было то, что эти «земли Штатов» оказывались сильно недообложенными. С этим существенным исключением, распространявшимся почти на четверть территории Франции, на ее остальных трех четвертях король сам определял размер постоянного налога и взимал его силами своей администрации. Начало абсолютной монархии было положено.
Причиной столь раннего начала была необычайно сильная потребность в национальном единстве, проявившаяся в критические годы Столетней войны. Феномен Жанны д'Арк, отражавший исключительный подъем общефранцузского патриотизма, и раннее начало абсолютизма во Франции — явления не только одновременные, но и одноплановые.
Но именно потому, что процесс начался очень рано, Франции не нужно было догонять ушедших вперед соседей, перенимать чужой опыт в построении абсолютизма (и Франция его, действительно, практически не перенимала) — вообще не нужно было слишком сильно форсировать ход эволюции: раз уж был взят определенный рубеж, дальше можно было положиться на естественный, эволюционный ход развития. Отсюда склонность к постепенности и компромиссу, нелюбовь к резким движениям, которая в целом определила историю французской абсолютной монархии — хотя в критические моменты, связанные с тяжелыми внешними войнами, эту постепенность старались преодолеть, придавая движению новые импульсы. В общем же можно сказать, что именно запрограммированность французской монархии на замедленные темпы прогресса в условиях, когда потребовались совсем другие темпы, и сделала неизбежной революцию.