Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 3)
Вышедшая в 1948 г. книга Б.Ф. Поршнева[36], вскоре получившая Сталинскую премию, претендовала на то, чтобы дать марксистскую трактовку Фронды; благодаря переводам сначала на немецкий язык (в ГДР в 1954 г.), а в 1963 г. на французский язык она стала широко известной в мировой исторической науке[37]. Исходным положением Поршнева была абсолютизация фактора классовой борьбы как демиурга истории. Картина выглядит предельно и принципиально упрощенной: «Друг другу противостояли две мощные материальные силы: сила сопротивления многомиллионных народных масс эксплуатации и сила, подавляющая это сопротивление. Все прочее не было материальной общественной силой…»[38]. Сама возможность побочной политической борьбы (со стороны аристократов, парламентов и т. п.) определялась наличием народных движений. Фронда возникает на их гребне: лава народного возмущения «клокотала повсеместно и непрерывно, и все более грозно по мере приближения ко времени Фронды»[39].
Все же автор чувствует, что двух актеров для такой сложной пьесы как Фронда недостаточно — он ведь считает ее не просто народным восстанием, но неудавшейся буржуазной революцией, а это значит, что надо определить место буржуазии в революции, которой она, в принципе, хотя бы вначале должна была руководить. Единственным реальным кандидатом на роль гегемона на первом этапе «революции» («Парламентская Фронда»), пока руководство антиправительственным движением не перешло в руки оппозиционной аристократии («Фронда Принцев»), был Парижский парламент и другие верховные палаты, т. е. сплошь одворянившаяся элита судейского аппарата. Прямо отнести это «дворянство мантии» к верхушке буржуазии, как это делали, опираясь на факты генеалогии и презрительные суждения аристократов, многие французские историки (например, уже упоминавшийся Ш. Норман), — такое решение для Поршнева было исключено: ведь тогда получалось бы, что государственный аппарат абсолютной монархии задолго до революции уже находился в руках буржуазии, а это противоречило теории формаций. Поэтому он старательно оговаривает: «Каждый буржуа, в той мере, в какой он превращался в чиновника… переставал быть носителем производственных отношений капитализма, он переходил в состав другого класса, живущего феодальной рентой…»[40], Казалось бы ясно: парламентарии — фракция класса феодалов. Но как тогда быть с идеей буржуазной революции? Как быть с выигрышной темой разоблачения предательской роли буржуазии? И вот автор, помня о своей концепции, постоянно — но уже не в теоретических рассуждениях, а по ходу рассказа, к слову, — говорит о судейских магистратах как о «привилегированной верхушке французской буржуазии XVII века», «руководящих слоях буржуазии»[41]. Читатель так и остается с этим противоречием. Третьего не было дано — государственному аппарату не полагалось иметь собственные интересы, он непременно должен был обслуживать господствующий класс.
Крайне преувеличивая, даже по сравнению с Дулином, радикализм программы Парижского парламента, Б.Ф. Поршнев в своей последующей монографии 1970 г. объявляет «общепринятой» среди парламентариев концепцию, согласно которой парламент «обладает сюзеренитетом наряду с королем, является второй властью, может ограничивать и даже сменять королей»[42]. (Фраза внутренне противоречивая: сменяемый король, очевидно, вообще не обладает сюзеренитетом, а сменяющая его «вторая власть» фактически является первой.)
Еще более радикально настроенными должны были быть народные массы. Но как определить идеологию «народной Фронды» по печатным памфлетам? Поршнев предлагает метод, основанный на его вере в извечную революционность трудового народа. «Если выбрать из них (памфлетов. —
Ограничимся пока внутренними противоречиями концепции Б.Ф. Поршнева. В дальнейшем мы будем еще останавливаться на его ошибках в толковании источников, характерных для него как для автора, увлеченного своей мыслью и не желающего подвергать ее критическому анализу. Но нельзя отрицать, что эта самая увлеченность сознательно упрощенной схемой усилила интерес историков к теме «народной Фронды» и принесла пользу исторической науке.
Автор вышедшей в 1954 г. и получившей широкую известность монографии о Фронде нидерландский историк Э. Коссман дал достаточно лестную характеристику труду своего предшественника: «Я могу лишь отбросить слишком упрощенную схему г-на Поршнева, в то же время признавая, что его наводящая на размышления, эрудитская книга больше, чем какая-либо другая, помогла мне понять Фронду — если я ее понял»[45]. Столь явно выраженные симпатии, очевидно, объяснялись именно вниманием Коссмана к революционному потенциалу народных масс: он пишет, что «единственными революционными силами были пролетариат и мелкая буржуазия, не доверявшие никакой политической власти»[46]. Но далее между двумя авторами начинаются коренные расхождения. Коссман, разумеется, не приемлет определения Фронды как неудавшейся буржуазной революции. Программа Парижского парламента, считает он, была в целом очень умеренной, даже крохоборческой (поскольку речь шла лишь о наведении порядка в финансах, но не о политических реформах), а главное — она в принципе не выходила за рамки абсолютистской идеологии, которую нельзя считать чем-то цельным, лишенным внутренних противоречий.
Представляется интересной оценка Коссманом абсолютистского государства как состояния равновесия. «Думается, что так называемое абсолютистское государство отличается тем, что оно не объединяет стремлений своих подданных, но противопоставляет их друг другу… Это государство равновесия взаимной нейтрализации, а не единения. Это сумма взаимно уравновешивающихся недовольств и противоречивых усилий»[47].
Поэтому можно сказать, что Фронда вообще была не движением к какой-то определенной цели, но состоянием нарушенного равновесия, когда все противоборствующие силы приходят в анархическое движение, и все защищают только свои интересы. Короче — смута.
При всей умеренности программы Парижского парламента добиться ее осуществления он мог только в союзе с революционно настроенным плебсом. Торгово-промышленная буржуазия, по мнению Коссмана, во Фронде не участвовала вообще, она была принципиально роялистской. Ее позиция определяла поведение муниципалитетов, которые, как правило, были роялистскими или соглашательскими, и если временно оказывались в оппозиции, то лишь под сильным нажимом опиравшихся на городское плебейство парламентов или аристократов. Этот тезис оказался уязвимым для критики[48].
Действительно, нет никаких оснований отказывать буржуазии, как одной из противоборствующих сил, в способности временами участвовать в антиправительственной смуте, защищая свои интересы, и такие факты хорошо известны. Нельзя и отождествлять позиции буржуазии и муниципалитетов (хотя последние, конечно, должны были учитывать настроения первой) — роялизм мэров и эшевенов зачастую объяснялся просто тем, что они были назначенцами или протеже правительства (в провинции — губернаторов). При всем том остается фактом, что торгово-промышленная буржуазия никогда не претендовала на лидерство в антиправительственном движении и даже на локальном уровне не выдвигала программ, которые можно было бы счесть ее оппозиционным «манифестом».
При всем своем стремлении принизить значение парламентской программы Коссману приходится сделать исключение для двух ее пунктов: 1) стремление установить свой постоянный контроль над регистрацией королевских фискальных эдиктов; 2) запрет держать кого-либо под арестом без предъявления обвинения долее 24 часов. За ними он признает действительную «конституционную значимость», — они были порождены «духом, который можно назвать либеральным»[49]. Правда, он тут же оговаривается, что эти «широкие формулы» не были «абстрактными либеральными тезисами», что за ними стояли вполне конкретные цели личной и политической выгоды.
В прямом противостоянии с Коссманом, американский историк Ллойд Мут[50] видит не слабость, а силу парламентской Фронды в ее умеренности и практицизме. «Легализм» Парижского парламента позволил ему выработать самую рациональную тактику, блокировать осуществление актов правительственного произвола в то же время не впадая в крайность открытого неповиновения. Особое внимание парламентариев к вопросам финансового управления — свидетельство их деловитости, а не узости кругозора, ведь эти вопросы действительно были самыми неотложными.
Реформы парламентской Фронды сравнимы с первоначальной, умеренной программой реформ английского Долгого парламента — с тем выгодным отличием, что парижане сумели удержаться от революционного соблазна. Однако введенные реформами новые порядки оказались нежизнеспособными: они были продуктом чрезвычайных обстоятельств, роковых ошибок правительства, приведших к созданию широкой оппозиционной коалиции, которая распалась после первых успехов, и ее участники вернулись к прежнему состоянию «изолированности и соперничества»[51]. Тем не менее позитивный опыт Фронды был в дальнейшем использован французским абсолютизмом, в частности при осуществлении антифинансистской политики Кольбера.