Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 39)
Избрав мишенью своей критики сдачу на откуп тальи, делегаты ПСЛ нащупали самое уязвимое звено в налоговой системе. Порожденная потребностями ведения войны, эта практика появилась недавно, в глазах крестьян она была неслыханным новшеством и актом вопиющей несправедливости. Почему деньги, предназначенные для короля, забирают себе наживающиеся на войне богачи? «Следует опасаться, — писал 27 апреля канцлеру интендант Гиени Лозон, — что народ стряхнет бремя старых налогов под тем предлогом, что талья больше не доходит до короля, ибо она сдана на откуп. Крестьяне начинают рассуждать именно так»[423].
Рекомендации ПСЛ могли возыметь силу только после одобрения их Парижским парламентом. Среди парламентариев возник спор о процедуре их рассмотрения. Более умеренные предлагали подождать окончания работы союзной палаты и тогда уже обсудить все ее решения, отобрав наиболее важные; это стимулировало бы быстрое завершение трудов ПСЛ, о чем просила королева. Однако победило иное мнение: рассматривать все постановления ПСЛ в порядке их вынесения. Прежде всего занялись вопросом об интендантах, и 4 июля парламент принял решение, отвечавшее самым радикальным требованиям. Всем интендантам было запрещено исполнять их обязанности, а местным судьям — подчиняться их распоряжениям. На будущее всем запрещалось принимать какие-либо «комиссии», не заверенные в парламенте. Более того — решено было начать повсеместное расследование «дурного управления королевскими деньгами», для чего генеральный прокурор должен был организовать через своих заместителей в провинции оповещение о том населения по приходским церквам; следствие предстояло вести посланным на места советникам парламента. Итак, все без исключения интенданты объявлялись подозреваемыми в расхищении казны, и этот-то акт парламент постановил опубликовать повсеместно, даже не спрашивая согласия королевы![424] Видимо, он полагал, что раз регентша согласилась на работу ПСЛ, дальнейших одобрений от нее уже не требовалось.
Двор переполошился. В тот же день был разослан королевский циркуляр, в котором разъяснялось, что несмотря на постановление парламента интенданты должны продолжать работать. Регентша уже не осмеливалась просто отменить парламентский акт; вместо этого министры наконец-то решились поговорить с верховными судьями как с ответственными государственными мужами.
6 июля в парламент явился Гастон Орлеанский. Вначале Талон передал от имени королевы: она находит парламентское решение от 4 июля хорошим, но просит учесть растущую нужду армий в деньгах и отложить на несколько дней его публикацию. Затем Гастон заявил, что он прибыл предложить парламенту провести «конференцию» о способах исполнения его акта; в том же, что этот акт будет исполнен он, генеральный наместник королевства, дает свое слово. После 2-дневного обсуждения парламентарии согласились, настояв на том, что в совещании будут участвовать и представители союзных верховных палат; поскольку оно должно было проходить в то же время, что и заседания ПСЛ, участие делегатов последней исключалось.
Депутация оппозиции, явившаяся 8 июля во дворец Гастона, была весьма представительной: в нее входили все президенты парламента, 4 советника его Большой палаты (среди них Бруссель), по два депутата от каждой из малых палат (президент и советник), а также депутаты союзных верховных палат. Одному из них, советнику Налоговой палаты Луи Катромму, мы обязаны исключительно подробным рассказом о двух заседаниях у Гастона (8 и 10 июля), включенным в компилятивную копию «Секретного регистра» Налоговой палаты[425].
Правительство представляли Гастон, Мазарини и Сегье; д'Эмери, чья отставка была предрешена, приглашен не был.
В начале «конференции» с большой речью выступил Сегье. Одобряя парламентский акт, канцлер всячески пытался отсрочить его исполнение. Без интендантов трудно будет собрать талью, они ведь уже проделали работу по ее раскладке, а если их сейчас заменят «казначеи Франции» и элю, то при их враждебности к интендантам может начаться пересмотр всех решений и наступит полная неразбериха. Коль скоро поставленные под строгий контроль интенданты будут безвредны — не оставить ли их до будущего года, когда талью уже не они будут раскладывать? В 1649 г., обещал Сегье, интенданты будут отозваны. Нужно отложить и решение о расследованиях их злоупотреблений и связей с финансистами: последние и без того крайне встревожены и ничего не платят.
Деньги найти не так-то легко, поддержал канцлера Мазарини. Деловые люди и так уже просили его особого покровительства: кредиторы забирают у них ссуженные деньги, им грозит разорение! (Последовала грубая реплика президента одной из апелляционных палат Одика: «Что за беда! Король уже разорил честных людей, можно обанкротить и пятерку финансистов!»). Кардинал продолжал: эти финансисты предлагают правительству специальный фонд на содержание армий и согласны на отсрочку им выплат по долгам, если только не будет никакой Палаты правосудия. Это очень большая уступка с их стороны, и огромная заслуга парламента перед королем в том, что он добился этой уступки, сами министры на это никогда бы не решились. (Мазарини старался безудержно льстить парламентариям; согласно «Мемуарам» Моттвиль, он даже называл их «восстановителями Франции и отцами отечества».)[426]
Все было напрасно. Парламентарии решительно отвергли попытки продлить пребывание на их постах интендантов, заявляя, что всех их ненавидит народ. Сегье удалось лишь настоять, чтобы об их отзыве, ради сохранения монаршего авторитета, было объявлено королевской декларацией, а не парламентским постановлением.
(
Итак, было решено, что канцлер срочно составит проект королевской декларации, который будет обсужден на заседании того же состава у Гастона 10 июля, а на другой день представлен в парламент. В заключение парламентарии ходатайствовали о прощении репрессированных членов Большого Совета и Налоговой палаты, а также брошенных в Бастилию «казначеев Франции». Это было обещано, и обещание исполнено к 10 июля.
Пора было изгонять «козла отпущения». 9 июля д'Эмери был смещен с поста сюринтенданта финансов и получил приказ немедленно выехать в одно из своих имений, что им и было исполнено. Никто не жалел об опале этого «толстого кабанчика, умного и порочного» (по характеристике Моттвиль)[428], который не стеснялся афишировать свое богатство.
В тот же день сюринтендантом был назначен маршал Франции Шарль де Лапорт, герцог де Ламейрэ (1602–1664), занимавший пост главного начальника артиллерии. Тем самым была возобновлена традиция назначать главой финансового ведомства видного военного, в чем была своя логика, поскольку траты на армию были основными статьями расходной части бюджета. Правда, парламенту не могло понравиться то весьма устраивавшее Мазарини обстоятельство, что маршал был двоюродным братом Ришелье. Однако явная некомпетентность Ламейрэ в делах финансового управления заставила тогда же назначить по «комиссии» двух фактических управляющих из числа государственных советников, получивших звание «директоров финансов». Ими стали Этьен д'Алигр (1592–1677; с 1674 г. канцлер Франции) и Антуан Барийон де Моранжи (1599–1672; брат скончавшегося в тюрьме лидера оппозиции Жан-Жака Барийона — явный жест дружелюбия, адресованный парламенту).
Новому сюринтенданту уже на другой день, 10 июля, представился случай показать твердую хватку военного человека, когда около дюжины обладателей придворных должностей, не получавших жалованья по ассигнациям, выписанным на один из откупов уже упомянутого Табуре, вломились в дом финансиста, принялись выносить оттуда ковры и захватили в заложники самого хозяина. Маршал Ламейрэ явился на место происшествия и усмирил бесчинства, посоветовав недовольным обращаться в суд[429].
На утреннее заседание парламента 10 июля явилась депутация бюро «казначеев Франции». Принципиально важным было их обещание не пересматривать нормы раскладки тальи на 1648 г., установленные интендантами; тем самым как бы отводилось возражение, высказанное Сегье на «конференции» 8 июля (если его можно было отвести без учета мнения налогоплательщиков). Они заявили, что не претендуют ни на возвращение им секвестрованной части жалованья за прошлые годы, ни на выплату жалованья за 1648 г. (отказавшись таким образом от воинственного характера циркуляра бюро от 23 мая), но просят на будущее восстановить их жалованье на уровне «3 кварталов» (75 % от нормы), как у Счетной палаты, членами которой они себя считали[430].
Затем парламент утвердил ст. 2 решений ПСЛ (о снижении тальи и прощении недоимок — см. выше) и начал обсуждение ст. 3 (принятой ПСЛ 1 июля), объявлявшей незаконным любой налог, введенный эдиктами, не верифицированными в суверенных палатах.
Вечером 10 июля состоялась вторая «конференция» у Гастона, на которой Сегье огласил составленный им проект королевской декларации. Предлагалось оставить интендантов только в трех генеральствах, учитывая их пограничное положение, связанное с постоянными передвижениями войск, а именно в Лионнэ, Пикардии и Шампани (речь пока могла идти, понятно, только о землях, входящих в округ Парижского парламента); при этом оставленные интенданты не должны были заниматься налогообложением, но исключительно присмотром за солдатами, ибо «регулярные судьи», по мнению канцлера, были слишком слабы, чтобы поддерживать порядок среди военных.