Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 38)
Оппозиция в очередной раз стояла перед Рубиконом — и она перешла его, уже бесповоротно…
Молодой и пылкий Жан Лебуэндр (автор дневника, видимо, впервые взял тогда слово) заявил, что во всех предложениях власти «он не видит ничего, касающегося интересов общества», что «до сих пор он был убежден, что парламент действует не столько в собственных интересах, сколько для облегчения народа»[407].
Слова юного оратора вызвали общее одобрение. Характерно, что на этот раз не только младшие парламентарии, но и почти весь состав Большой палаты высказался за исполнение Союзного договора. Лейтмотивом выступлений стал призыв послать депутатов в Палату Св. Людовика «дабы работать там над ремонстрациями о неустройстве в финансах, о налогах, о талье, имея целью навести здесь лучший по-рядок»[408].
Тщетно Моле напоминал «забывчивым» коллегам, что Союзный договор был заключен лишь для защиты частных интересов его участников, а потому «странно было бы требовать созыва совещания по общим вопросам», — слова первого президента были заглушены недовольными выкриками[409]. Парламентарии демонстрировали бескорыстие, требовали «победить самую большую опасность — собственный интерес» (слова Лэне)[410].
Голосование состоялось 26 июня. Соперничали два предложения, различавшиеся между собой только формой и степенью дерзости. Бруссель предлагал просто поблагодарить Гастона за добрые намерения, а самим приступить к заседаниям в Палате Св. Людовика, даже не известив о том королеву. Иным было предложение советника Большой палаты Клода Менардо, избранного от нее в союзную палату: он считал нужным дать регентше возможность сделать хорошую мину при плохой игре, т. е. испросить у нее аудиенцию, ходатайствовать об отмене всех кассировавших Союзный договор решений правительства и вместе с тем дать понять, что Палата Св. Людовика будет работать независимо от позволения королевы.
Небольшим большинством голосов (101 против 95, по д'Ормессону, или 104 против 86, по «Журналу парламента») было принято мнение Менардо.
27 июня королева принимала депутацию парламента. Моле говорил неожиданно и непривычно жестко. Сделав все от него зависевшее для смягчения напряженности, первый президент теперь должен был выражать волю своей корпорации. Он не только доказывал законность самочинных совместных заседаний верховных палат, ссылаясь на прецеденты, уже отвергнутые канцлером, но и резко обличал дурные и опасные советы министров, настраивавших регентшу против ее верных судей. А самое главное — о предстоящем созыве Палаты Св. Людовика Моле упоминал как о деле решенном, не прибегая к спасительной формуле «если то будет угодно королеве». Анна ответила, что сообщит о своем решении через три дня.
В тот же день Налоговая палата, проникшись боевым духом, запретила служащим откупщиков взимать все те сборы со ввоза вин в предместья Парижа, которые не были в ней должным образом зарегистрированы, и распорядилась немедленно обнародовать это постановление, не тратя времени на какие-либо ремонстрации.
Власти уже чувствовали, что без серьезных уступок не обойтись, но все еще не теряли надежды их как-то минимизировать. 28 июня (по данным венецианских послов Нани и Морозини) Мазарини провел совещание с финансистами, которых он убедил «отказаться от своих прибылей за этот год при условии, что они будут полностью компенсированы из доходов 1653 г.[411].
Трудность осуществления этого плана состояла в том, что кредиторы государства сами были должниками многих придворных аристократов, охотно вкладывавших свои деньги в государственные займы и откупы[412].
29 июня королева заявила коронным магистратам парламента, что она, уверенная в добрых намерениях парламентариев, одобряет созыв Палаты Св. Людовика. Она лишь высказала пожелание, чтобы ее работа продлилась не дольше недели, напомнив, что в казне нет денег на армию, а всякие возможности получить кредиты в Париже уже более месяца как исчезли.
(А может, и правда так лучше? Выговорятся, а то и перессорятся… Это ведь только звучит грозно «Палата Св. Людовика», как будто сам святой король воскрес из мертвых и воссел чинить правосудие, а на деле простое совещание не самых влиятельных представителей своих палат. Все их решения будут всего лишь рекомендациями, подлежащими утверждению в каждой из союзных верховных палат, и надо надеяться, что при этом будут отклонены опасные крайности, а дальше дело пойдет рутинным путем составления и представления королеве ремонстраций…).
Но если у министров и были такие расчеты, они были опрокинуты сразу же: очень уж радикальные предложения стал выдвигать новый совещательный орган с первого дня своего существования.
Палата Св. Людовика (далее — ПСА) открылась 30 июня. Она состояла из 32 делегатов (14 — от парламента и по 6 — от трех остальных союзных палат); среди парламентариев было только двое советников Большой палаты — и ни одного президента. К сожалению, не сохранилось никаких протоколов заседаний. Никто из ее членов не оставил ни дневников, ни мемуаров, так что о происходившем там мы можем судить лишь из вторых уст, чем объясняются расхождения в датах и порядке принятых ПСЛ решений. Плодом ее творчества были так называемые 27 статей, опубликованные в том же году в «Журнале парламента»[413], но это был уже окончательный вариант, прошедший через парламентское редактирование с переменой нумерации некоторых статей. Автор «Истории нашего времени» дает хронологическую разбивку решений ПСЛ, без подробностей их обсуждения, от начала до конца ее работы (от 30 июня до 12 июля)[414], однако и он не избежал ошибок, поскольку из копии регистра Налоговой палаты, постоянно заслушивавшей отчеты своего делегата в ПСЛ, видно, что ее последнее заседание состоялось еще 29 июля, когда и были приняты постановления № 26 и 27, и вошедшие во вкус законотворчества делегаты отнюдь не собирались расходиться, хотя центр политической борьбы давно уже был перенесен в парламент: следующее собрание было назначено на 12 августа[415] (оно, впрочем, не состоялось). Нечего и говорить, что просьба королевы закончить все в недельный срок была оставлена в пренебрежении. По ходу дела постановления ПСЛ становились все более частными и мелочными, словно делегаты боялись хоть что-либо упустить и лишиться внимания общества.
Но самое главное было сказано в первый день работы ПСЛ, 30 июня. Первым же решением союзной палаты было рекомендовано отозвать из провинций всех интендантов и вообще отменить все чрезвычайные комиссии, не верифицированные в верховных судах. Статья 2 гласила, что талью должны собирать оффисье регулярного аппарата (т. е. местные «казначеи Франции» и элю), а не интенданты и служащие откупщиков; что все уже заключенные откупы по сбору тальи должны быть отменены; что все недоимки по талье до 1646 г. включительно подлежат прощению, а в будущем саму талью следует сократить на 25% (предполагалось, что именно такой процент получают за свои услуги взимающие талью откупщики-контрактанты).
Такой радикальный дебют реформаторов заставил Мазарини по просьбе королевы отправить срочный запрос в армию принцу Конде: как, по его мнению, следует теперь вести себя правительству? Полководец ответил уже 2 июля: королева должна «пока только возможно, вести себя с мягкостью и пытаться всеми способами вернуть на истинный путь тех, кто с него сбились», к крайним средствам прибегать как можно позже, но при всем том не поступаться королевской властью[416]. Приходилось терпеть…
В провинции слухи о предстоящем налоговом облегчении стали активно распространяться как только об этом заговорили в парламенте — во второй половине июня. Еще 10 июня интендант Оверни Делиньи писал Сегье о полном спокойствии во вверенном ему генеральстве (в той самой Оверни, где было так неспокойно в 1643 г.): «Весь народ и все оффисье находятся в полном повиновении». А уже 1 июля он же сообщил канцлеру, что распространившиеся слухи сделали ситуацию необратимой: «Полсотни постановлений не излечат то зло, которое причинили эти слухи»[417].
Возобновила свою активность оппозиция в Бордосском парламенте, ориентированная на негласный союз с парижанами. 3 июля оппозиционеры потребовали обсудить вопрос «о чрезвычайных поборах, собранных с провинции», и для этого обсуждения 8 июля была создана парламентская комиссия[418].
Руанский парламент еще сохранял спокойствие, но Счетная палата в Руане 8 июля приняла радикальное постановление, предписав откупщикам, взимавшим в Нормандии с 1634 г. какие-либо сборы, если эти сборы не были ею верифицированы, срочно, под угрозой большого штрафа, представить ей свои оправдательные документы и финансовые отчеты[419].
И все же такого крутого поворота, как отзыв всех интендантов и отстранение от дел всех откупщиков, собиравших талью — этого никто ожидать не мог. Еще 27 июня интендант Лимузена де Шон писал госсекретарю Летелье: «Мое положение здесь было бы достаточно почетным, если бы дела решались как раньше, но откупщики забрали здесь такую абсолютную власть, что авторитет интендантов — не более чем тень того, чем он был ранее», почему автор и просит адресата помочь ему перейти на дипломатическим пост[420]. У этого конфликта (конечно, преувеличенного) была своя бытовая подоплека: интендант, исполняя просьбу Сегье, попытался сильно уменьшить сумму недоимок по талье с земель свояченицы канцлера, но столкнулся с противодействием аппарата финансиста Табуре, взявшего на откуп взимание недоимок по талье в Лимузене[421]. Де Шон не мог себе представить, как близок конец властвования в Лимузене и мэтра Табуре, и его самого. 9 и 11 июля в лимузенском городке Треньяк уже произошли антиналоговые волнения: жители напали на бюро по сбору тальи, подожгли его, убили двух служащих откупа, вскрыли сундуки, после чего деньги от сбора тальи (юридически принадлежавшие откупной компании) были секвестрованы местным судьей[422].