Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 40)

Вокруг этого вопроса разгорелась дискуссия. Молодой президент Никола Потье де Новион (1618–1693; племянник неудачливого соперника Мазарини епископа Бове; унаследовал должность от отца; под старость, в 1678 г., стал первым президентом парламента) заявил было, что интенданты вообще не нужны, «казначеи Франции» справятся и с надзором за армией, но его никто не поддержал, а Сегье сказал, что сейчас интенданты необходимы даже для сбора тальи, элю это быстро сделать не смогут. Президент Лекуанье возразил, что парламент мог бы разослать с этой целью в провинции своих советников, но его тут же поправил коллега Новион: этим должны заниматься оффисье Налоговой палаты (понятная позиция: зачем же парламентариям портить свою репутацию «отцов народа», эту неблагодарную работу лучше переложить на плечи союзников).

Затем Новион заявил, что комиссии оставленных интендантов непременно должны верифицироваться в парламенте (общий контроль — совсем другое, чистое дело). Это было новшество, и Сегье его решительно отверг. Канцлер вспомнил о своей молодости, когда он, назначенный интендантом в Лангедок, хотел было предъявить свою комиссию Тулузскому парламенту, но первый президент этого трибунала сказал, что в том нет надобности, ибо «интендантов посылают в провинции, чтобы они помогали губернаторам и при необходимости давали им советы»[431]. Мнение правительства было принято.

Было одобрено и предложение простить недоимки по талье именно по 1646 г. включительно. Оппозиционерам очень хотелось, чтобы в декларации было упомянуто, что это решение принято по рекомендации ПСЛ (пусть народ знает, кто его благодетели), но Сегье ответил отказом. Снижать размеры тальи на 1648 г. не предполагалось, но Лекуанье выдвинул идею о скидке в 25 % тем плательщикам, которые выплатят остальную сумму к концу года. После споров о размерах скидки и контрольном сроке остановились на более скромной цифре: 12,5 % в 1648 г. и 25 % для уплативших остаток тальи к концу 1649 г.

Впрочем, представители правительства не верили в такой способ стимулирования активности налогоплательщиков. «Когда имеешь дело с народом, — скептически заметил Сегье, — скидки бесполезны, народ не будет платить ни лучше, ни охотнее». «Все это слишком легко — предлагать освобождение крестьян от тальи, — сказал, обращаясь к оппозиционерам, Мазарини, — но ведь вы, как и мы, заинтересованы

в сохранении государства, а если оно погибнет, то и вы погибнете вместе с ним»[432].

Об одном пункте на «конференции» 10 июля не было сказано ни слова, хотя не заметить его было невозможно: в проекте королевской декларации говорилось только об отзыве интендантов, но не о широком судебном расследовании их деятельности, важнейшая часть парламентского акта 4 июля была обойдена молчанием. Бой по этому вопросу оппозиция решила провести уже на пленарном заседании парламента. Он был неизбежен: только агитация за судебное преследование финансистов и их приспешников могла дать ответ, откуда взять срочно необходимые короне деньги.

И действительно, доставивший 11 июля в парламент декларацию об отзыве интендантов, Гастон столкнулся с решительным требованием об организации процессов над виновными в хищениях интендантами. Он попытался возразить, что это, может быть, будет сделано со временем, но сейчас правительство лишилось бы из-за этого всякой помощи откупщиков, «которые непременно были бы вовлечены в эти процессы»[433], а государству непременно нужно получить к концу месяца 2,5 млн л. Но этот довод не мог подействовать на оппозиционеров, убежденных, что все нужные средства можно быстро добыть благодаря принудительному обложению финансистов. Чтобы избежать включения в королевскую декларацию пункта о судебном преследовании интендантов, министры решили издать вторую декларацию, специально посвященную созданию традиционной Палаты правосудия для расследования всех злоупотреблений в финансовой сфере.

Такое решение выглядело даже более радикальным: ведь Парижский парламент не был правомочен проводить никаких расследований за пределами своего округа, а Палата правосудия могла действовать в масштабе всей страны. Возразить на это парламентариям было нечего, хотя новая декларация и выводила из-под удара институт интендантов как таковой, блокируя немедленную организацию процессов по линии парламента (генеральный прокурор и его помощники теперь могли только принимать записки о финансовых злоупотреблениях, заготовляя материал для работы Палаты правосудия). К тому же оппозиционеры понимали, что взявшее в свои руки созыв Палаты правосудия правительство не станет с этим спешить: требовалось время на согласование принципов представительства в новом трибунале и персональный подбор судей, да и дата созыва зависела от королевы. (И действительно, события Фронды позволят Анне уклониться от исполнения обещания — Палата правосудия созвана не будет.)

Но все же декларация о предстоящем созыве Палаты правосудия была вынужденным шагом, маневром, предпринятым во избежание худшего. Когда бы ни началась ее работа (а было ясно: оппозиция станет добиваться, чтобы она началась поскорее), само по себе объявление о ней было прямым актом банкротства, приведшим к краху организованной системы государственного кредита.

Все уступки, на которые готовы были пойти финансисты, оказывались напрасными, им оставалось трепетать за свою личную судьбу, а королеве, Мазарини и другим министрам, губернаторам и полководцам — довольствоваться случайными срочными займами. Известно, например, что вдовствующая принцесса Конде, изъяв свои вложенные в один из откупов Табуре 100 тыс. л., ссудила их регентше под залог коронных драгоценностей[434]; сходным образом поступали и другие аристократы.

Итак, 13 июля парламент в присутствии Гастона обсуждал одновременно обе королевские декларации. Было замечено, что в первой из них правительство нарушило достигнутую на «конференции» 10 июля договоренность о снижении тальи в 1649 г. на 25 % (было сказано о ее снижении в этом году, как и в 1648 г., на 12,5 %). Напротив, парламентарии потребовали снизить талью на 25 % для трех лет подряд: 1647–1649 гг.

Но здесь министры держались твердо: 11 июля в Госсовете были оглашены наметки о том, во сколько обойдется предстоящая реформа.

Установили, что выплаты по государственному долгу превышали 150 млн л., они были распределены по статьям доходов за три года (1648–1650), т. е. около 50 млн л. в год.

Но даже если бы удалось избавиться от этого бремени методом банкротства, это не компенсировало бы убытков от сокращения налогов и роста выплат по жалованью оффисье: они были оценены в 72 млн л. в год, а наличных в казне почти не было[435].

В парламенте прозвучали и радикальные предложения не оставлять интендантов ни в одном генеральстве — особенно в речи Брусселя, заявлявшего, что само слово «интендант» стало ненавистным народу и подлежит забвению. При этом Бруссель впервые внес принципиально важное предложение: в декларации должно быть сказано, что интенданты отзываются не только из округа Парижского парламента, но и из всех французских земель. Это требование было поддержано его коллегами — впервые парижские парламентарии открыто заговорили как представители всей Франции.

Что касается декларации о Палате правосудия, то парламентарии прежде всего интересовались ее составом. Правительство добивалось включения в этот трибунал представителей провинциальных парламентов, рассчитывая, видимо, на их послушность. Парижский парламент решительно возражал против этого, полагая, что Палата правосудия должна состоять только из членов трех столичных судов (парламента, Счетной и Налоговой палат). Нежелательным сочли и присутствие в ней судей из Большого Совета. Несмотря на активное участие последнего в Союзном договоре и ПСЛ, оставалось все же недоверие к нему как к палате, непосредственно подчиненной канцлеру. Большой Совет обратился с жалобой на эту дискриминацию в Налоговую и Счетную палаты, добился их поддержки, но парламент не захотел даже обсуждать этот вопрос. Это было первое серьезное расхождение между союзными верховными палатами[436].

Подводя итоги заседания, Моле сформулировал основные пункты ремонстраций, о которых следовало осведомить королеву прежде чем верифицировать обе декларации: отзыв интендантов по всей Франции; три интенданта, остающиеся в округе Парижского парламента, представляют в него свои комиссии; размеры тальи за 1647–1649 гг. сокращаются на 25 %; в Палате правосудия должны заседать только члены трех парижских верховных судов. Гастон взялся лично сообщить об этих предложениях регентше.

После 3-дневного размышления Анна решилась отклонить пожелания парламента. В частности, она, не отвергая отзыв интендантов из периферийных провинций, хотела провести это более «щадящим» их способом (например, отозвать их поодиночке «закрытыми письмами»). 16 июля Гастон Орлеанский сообщил парламенту о позиции королевы, не подтвердив свои слова никаким письменным документом. После этого он просил немедленно зарегистрировать королевские декларации — «пока идут все эти собрания, народ ничего не платит», в Госсовет уже поступили известия о волнениях в Орлеане, Мулене, Форе…[437] Парламент не внял этой просьбе, отказавшись обсуждать ответ регентши, не зафиксированный на бумаге.