Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 25)
Желая сорвать этот замысел, королева вызвала к себе именно на утро 27 марта депутацию от всех палат парламента. Из-за этого обстоятельства явка младших парламентариев в Большую палату ранним утром этого дня (обычные утренние заседания проходили с 8 до 10 ч.) обернулась лишь очередным срывом заседания, причем не обошлось без конфуза. Некоторые бедные женщины из предместий, все еще приходившие к парламенту, видя дверь зала Большой палаты открытой, вошли туда, пали на колени, просили о справедливости и милосердии. За ними вошли другие, комната заседания наполнилась простолюдинами… Ответом им было только молчание парламентариев.
Избранному от своей палаты в депутацию Гайяну его коллеги поручили заверить регентшу в их преданности и в том, что все происходящее — всего лишь внутренние споры между палатами парламента. Но королева не давала ему говорить, обрывая в самой грубой форме. Робкие попытки Моле разрядить ситуацию также успеха не имели. Сегье обвинил всех парламентариев в том, что они «строят из себя отцов народа, желая направить его ненависть против королевы»[257]. Собрание младших палат 24 марта было квалифицировано как заговор, и королева потребовала немедленно доставить ей протокол мятежной сходки для его уничтожения.
Требование было исполнено, после чего правительство выяснило, кто был председателем, кто секретарем собрания и кто первым внес принятое предложение. Этим трем парламентариям, во главе с Гайяном, были в тот же вечер высланы предписания о высылке из столицы в провинциальные города. Но наибольшего внимания удостоился второй президент Первой апелляционной палаты, виднейший лидер радикальной оппозиции Барийон: он был арестован и отвезен в королевскую тюрьму в далеком пограничном замке Пинероло.
Известие о репрессиях вызвало крайнее волнение в парламенте. Тут же, 28 марта, было созвано общее собрание, где решили сегодня же идти к королеве в полном составе и просить ее за репрессированных. От королевы было передано, что она нездорова и просит прийти завтра; но разгоряченные парламентарии, пренебрегая приличиями, все же пошли во второй половине дня к королевской резиденции в Пале-Рояле. Анне действительно нездоровилось, и она была очень удивлена этой демонстрацией.
Распространился слух, что за парламентариями идет большая толпа народа, более 4 тыс. человек, и дворец был охвачен беспокойством («хотя на самом деле, — пишет Талон, — за парламентом не шел никто, кроме наших слуг»)[258]. Предосторожности ради были заперты большие ворота и об отказе больной королевы принять парламентариев им объявили не на улице, чтобы ненароком не оскорбить народ, а во внутреннем дворе, куда не были пропущены посторонние лица.
На другой день, 29 марта, королева удостоила парламентариев лишь короткой аудиенции в своей спальне, ограничившись тем, что сообщила им о причинах произведенных репрессий. Парламент решил составить письменные ремонстрации. Время охладило пыл, да еще и прошли (16 апреля) пасхальные праздники; только апелляционные палаты парламента, выражая свой протест, прекратили всякое рассмотрение дел. Ремонстрации с просьбой о помиловании репрессированных еще не были представлены, когда 27 апреля королева сама вызвала к себе небольшую депутацию парламента и объявила, что прощает высланных и разрешает им вернуться к исполнению обязанностей — но иначе обстоит дело с Барийоном, он не может быть прощен, ибо был в сговоре с некими заговорщиками (с кем именно, ею сказано не было). Моле благодарил регентшу за милость к высланным и тут же просил вернуть Барийона, дабы парламент сам мог его судить: «Обычаи (l'ordre public) королевства воспрещают, чтобы по простым подозрениям мог быть брошен в тюрьму королевский оффисье, да и вообще кто бы то ни было (ni qui que ce soit)»[259].
Последние слова, прозвучавшие в устах самого Моле, весьма примечательны: они говорят о том, что в парламентской среде уже была распространена идея о необходимости поставить пределы всей системе административных арестов, и не только применительно к судейским — пункт, который в первый год Фронды будет главным предметом споров между короной и парламентом.
На это канцлер Сегье ответил лишь обещанием, что если королева решит судить Барийона, то процесс будет проходить в парламенте, а не в каком-либо чрезвычайном трибунале. Это «если» скорее всего означало, что заточение лидера оппозиции будет неопределенно долгим: не в интересах правительства было устраивать процесс, который вполне мог закончиться триумфальным оправданием обвиняемого. Настоящих улик против Барийона, очевидно, не было. Во всяком случае, о его причастности к заговору Бофора и Шеврез в 1643 г. ничего не известно: уверенные в себе «Значительные» не рассчитывали на поддержку парламентариев.
Под давлением продолжавших свою забастовку апелляционных палат Моле 30 мая снова просил королеву вернуть Барийона и дерзнул напомнить ей об ордонансе Людовика XI, закрепившем должности за их обладателями. Все было безуспешно: Анна просто отказалась отвечать, сказав, что не хочет, чтобы впредь с ней говорили о деле Барийона.
Апелляционные палаты сделали попытку фактически распространить свою забастовку на весь парламент, сделав ежедневными его общие собрания с обсуждением вопроса о подготовке письменных ремонстрации в защиту Барийона. Такое решение было принято парламентом 14 июня; однако большинство поданных за него голосов было столь незначительным (55 против 53), что стало ясно: оппозиция выдыхается, многие ищут повод подчиниться, «не потеряв лица». Правительство решилось на ультиматум: 19 июня явившийся в парламент принц Конде потребовал немедленно возобновить работу всех палат, грозя самыми суровыми карами. Этого оказалось достаточно, чтобы на другой же день все палаты вернулись к своим обычным занятиям.
Одержав эту победу, правительство решилось сделать то, что еще год назад было сочтено рискованным: провести королевское заседание в парламенте при малолетнем монархе. Церемония состоялась 7 сентября, как раз накануне начала парламентских каникул[260]. Семилетний король явился в детском костюме, демонстрируя, что монарх может проводить королевское заседание в любом возрасте. Парламентариям пришлось проштамповать целых 19 эдиктов; 13 из них были посвящены созданию новых должностей.
Правительство действовало с размахом. Учреждались новые трибуналы, — финансовые бюро в Ларошели, Анже, Шартре, сенешальства в Роанне и Сент-Этьене; в каждом генеральстве должны были появиться небольшие палаты по делам домениальных доходов. Специальная декларация подтверждала принудительную продажу 1,5 млн л. рент зажиточным парижанам в соответствии с именными списками, составленными в Государственном совете после роспуска в январе 1645 г. судейской комиссии по разверстке (см. выше); при этом оговаривалось, что не подлежат обложению низшие слои населения («чернорабочие, ремесленники, пахари, виноградари и мелкие торговцы»)[261]. Итак, крупные предприниматели отдавались во власть уже заключивших этот откуп контрактантов.
Напротив, финансисты и оффисье финансового ведомства получили зафиксированное особым эдиктом обещание не созывать в этом году, вопреки правилам, Палату правосудия; само собой разумеется, при этом случае с них взяли новый побор[262].
Еще перед заседанием президенты Большой палаты дали знать Сегье, что парламент будет рассматривать все представленные ему эдикты после их формальной регистрации и представлять по ним ремонстрации; во время самой церемонии они молчали[263]. Многие советники апелляционных палат при опросе отвечали, что совесть не позволяет им одобрить новые эдикты, и Сегье прочитал им нотацию: есть-де два вида совести, «одна государственная, которая склоняется перед требованиями необходимости, и другая — для наших частных дел»[264].
Правительство знало, что делало, когда назначило королевское заседание в последний день перед парламентскими каникулами: просить о продлении сессии специально для рассмотрения 19 эдиктов парламентарии не решились. К тому же на них сильно подействовало печальное известие, пришедшее как раз на другой день, 8 сентября: скончался в тюрьме, якобы от скарлатины, Жан-Жак Барийон. Ему было всего 44 года и, конечно, все стали подозревать, что это было политическое убийство. Лишившись энергичного лидера, парламентская оппозиция впала в апатию (другой ее вождь Гайян также скончался в конце 1645 г.). Не было никаких требований расследовать обстоятельства смерти Барийона, — и когда парламент вернулся после каникул, не было никаких попыток рассмотреть навязанные силой эдикты или помешать их исполнению. «Вся зима прошла в молчании», — пишет Талон[265].
Правда, не молчали парижские негоцианты, не желавшие платить принудительный заем. 20 ноября д'Ормессон записал в дневнике известие о собрании представителей привилегированной купеческой элиты, знаменитых Шести Гильдий (оптовики-«мерсье», суконщики, бакалейщики, меховщики, трикотажники и ювелиры).
«Что касается таксы, наложенной на некоторых из них, то купцы заявили, что ничего не могут дать, и что нужно искать деньги там, где они есть (т. е. у финансистов. —