Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 24)
У Нового моста, где восставшие надеялись соединиться с работавшими там каменщиками, их встретила рота королевской гвардии и дала залп; один человек был убит, несколько ранено, и толпа рассеялась.
Другой отряд все-таки дошел до дома д'Эмери, но и там уже стояли гвардейцы, без труда разогнавшие безоружных[245].
При всей стихийности и слабости этой вспышки народного недовольства она так обеспокоила правительство, что на другой же день двор вернулся из загородной резиденции Рюэля в столицу. И королева, и Мазарини считали, что народ подстрекают молодые советники из апелляционных палат парламента. Их требования непременно провести общее собрание всех палат, неизменно отвергавшиеся Моле, стали до того настойчивыми, что уже раздавались голоса — нужно насильно согнать Моле с председательского кресла.
В этой обстановке 7 июля Узкий совет решил заменить «туазе» особым сбором с предместий Парижа в 1 млн л., причем его не должны были платить бедняки, религиозные общины и все, кто строился по особому разрешению. Впоследствии Сегье утверждал, что проект «туазе», если бы его исполнили как замышлялось, мог бы дать короне 8–10 млн л.[246] Это было, конечно, сильное преувеличение: в «Истории» Сири приведена сумма откупа, заключенного по сбору «туазе» — всего на 2 млн л.[247] Таким образом, правительство умерило свои запросы в 2 раза.
Пришлось искать более безболезненные в социальном отношении способы пополнения казны. Решили вернуться к испробованной в 1639 г. Ришелье практике обложения наиболее зажиточной части населения методом принудительных займов. (При кардинале зажиточные должны были выкупить на 600 тыс. л. рент, ассигнованных на талью — но в июле 1643 г. в связи с общим сокращением налога эта мера была отменена.)
27 августа 1644 г. Талон получил официальное извещение о предстоящем королевском заседании парламента: нужно было утвердить эдикт о распределении в принудительном порядке 1,5 млн л. рент, ассигнованных на сбор со ввоза вина в Париж «среди самых богатых и видных жителей города Парижа»[248](единственное исключение предусматривалось для самих оффисье верховных палат). Ренты продавались из расчета «12-го денье» (продажная цена ренты должна была превышать годовой доход в 12 раз), т. е. в целом предполагалось собрать существенный фонд в 18 млн л. Учреждение парижских рент безусловно входило в компетенцию парламента, и обойти его было невозможно.
Талон сразу же заявил, что еще не было прецедента, чтобы такого рода королевское заседание проводилось при малолетнем монархе. Правительство решило не рисковать и провести верификацию эдикта в обычном порядке. Это означало созыв общего собрания парламента, чего так долго добивались младшие палаты, при полной свободе дискуссии. Первое собрание состоялось 1 сентября, королеву представляли Гастон и Конде.
Проект эдикта был представлен уже видоизмененным по сравнению с первоначальным замыслом: кроме парижан, новый побор должны были платить и богачи из провинции. Учреждалось 1,5 млн л. рент со ввоза вина в Париж (из них 1 млн л. следовало распространить в столице, 500 тыс. л. в провинции), но кроме того еще 800 тыс. л. рент с прочих косвенных сборов (500 тыс. л. для Парижа и 300 тыс. л. для других земель). Таким образом, парижане по-прежнему выплачивали 18 млн л., провинциалы — 9,6 млн л. Разверстка должна была производиться комиссией из представителей Государственного совета и трех парижских верховных палат (парламент, Счетная палата, Налоговая палата)[249].
Представлявший эдикт Талон предложил зарегистрировать его без оговорок, но не был никем поддержан. Парламентарии внесли очень существенные поправки. Они хотели практически свести список облагаемых к одним финансистам, освободив от побора не связанных с системой финансизма крупных купцов и банкиров. Тем самым была бы развязана популярная антифинансистская кампания.
Это никак не устраивало правительство. Д'Эмери говорил, что финансисты «потеряют кредит, если народ будет думать, что они зависят от строгости и принуждения со стороны парламента… для них будет оскорблением, если их отделят от прочих буржуа города Парижа и одних заставят платить этот побор», — тем более, что год назад они уже платили специальный взнос за освобождение от Палаты правосудия[250]. Сами «деловые люди» сильно забеспокоились, и 3 сентября их депутация предстала перед королевой. Их оратор, финансист Годон де Ларальер пригрозил, что «если их бросят на произвол судьбы, они не будут больше платить по парижским городским рентам и вообще прекратят заниматься делами»; в заключение он объявил парламентариев врагами королевской власти и призвал королеву «подумать о примере Англии»[251].
6 сентября состоялось новое общее собрание парламента. Талон довел до сведения палаты желание королевы, чтобы принудительный заем распространялся на всех богатых людей: финансисты должны облагаться среди всех прочих просто как «буржуа и жители города Парижа», в противном случае их кредит будет непоправимо подорван. Большинством голосов парламент решил пойти навстречу королеве.
Эдикт был верифицирован с большим разъяснением, оговаривавшим, что таксации не подлежат все судейские оффисье, адвокаты, прокуроры, нотариусы, ремесленники, чернорабочие, оффисье Университета и администраторы домов для бедных.
О «прочих купцах и буржуа» было сказано, что они будут включены в список лишь в том случае, «если обладают большими (grands et notables) богатствами и давно уже занимаются торговлей»; при этом никому нельзя навязывать покупку новых рент физическим принуждением (par corps)[252].
Но и регентша пошла на большую уступку, согласившись с тем, что в комиссию по разверстке не войдет никто из Государственного совета. Ее составили только члены трех верховных палат, при преобладании парламентариев. Таким образом, судейские оффисье могли рассчитывать на то, что на практике работу комиссии будет определять общая антифинансистская направленность. Очевидно, этого опасалось и правительство: в инструкциях, данных комиссарам 29 октября, был определен максимум обложения, никого нельзя было обязать купить рент более чем на 3 тыс. л. (т. е. заплатить самое большее 36 тыс. л., пустяк для финансиста)[253].
Нам ничего не известно о работе этой комиссии. Видимо можно сказать, что она, стремясь соблюдать формальности, не считалась с тем, что деньги нужно собрать как можно скорее. В всяком случае, 26 января 1645 г. королева распустила ее с той мотивировкой, что до сих пор дело практически не продвинулось[254]. Взимание принудительного займа пошло обычным путем сдачи на откуп компании финансистов, одним богачам была дана возможность нажиться за счет других.
Убедившись в том, что реализация плана принудительного займа у зажиточных горожан будет долгим и трудным делом д'Эмери неожиданно в марте 1645 г. приступил к взиманию де нег с домовладельцев предместий Парижа в соответствии с решением Узкого совета от 7 июля 1644 г., представлявшим перевоплощение идеи пресловутого «туазе» в смягченном виде имевшим тот же порок — снова речь шла о сборе, не верифицированном ни в одной из верховных палат. Реакция была незамедлительной: первые же обложенные хозяева подали иски Парижский парламент, в предместьях начались волнения.
С 17 марта большой вестибюль Дворца правосудия был ежедневно заполняем толпой бедняков из предместий, по больше части женщин. Советники младших палат начали требовать проведения общего собрания, Большая палата отклонила их предложение. 19 марта было воскресенье, и многие женщины пошли в Нотр-Дам к мессе, куда явилась и королева. Они бросились к ногам, умоляя о справедливости, говорили, что она «расточает достояние сына, что при ней есть человек, который все себе забирает (это еще не о Мазарини, а о д'Эмери. —
Встреча с народом поразила Анну. На другой день разгневанная королева передала в парламент приказ прогнать всех бедняков из Дворца правосудия, «ибо их сборище походит на начало мятежа в Париже»[256].
Но она пошла и на уступку: посетившему ее Моле было дано обещание приостановить взимание побора. Утром 21 марта Моле лично объявил об этом беднякам и убедил их разойтись.
Но не так просто было удовлетворить младшие палаты парламента. Их советники продолжали требовать провести общее собрание, заявляя, что данная отсрочка их не устраивает, что нужно вообще утвердить принцип: никакой побор не может взиматься без верификации в парламенте. Сорвав несколько заседаний Большой палаты своим излюбленным методом самовольных вторжений, приводивших к уже описанной нами «игре в молчанку», оппозиционеры решили переменить тактику.
24 марта все младшие парламентарии провели совместное собрание в «престижном» помещении своего дворца — в Палате Св. Людовика, и там большинством голосов (59 против 35) было принято дерзкое, «революционное» решение: в понедельник, 27 марта, всем явиться в Большую палату и трижды потребовать от Моле проводить общее собрание; в случае отказа первого президента обратиться с тем же требованием ко второму по рангу президенту и т. д.; при отказе всех президентов председательское место должен был занять старейший из президентов апелляционных палат (им стал бы Гайян, первый президент Первой апелляционной палаты, бывший председателем собрания 24 марта).