Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 14)
Достаточно противоречиво и отношение Луазо к правам монарха в сфере налогообложения. Не вызывавшая сомнений у Бодена неправомочность короля собирать налоги без согласия сословий ставится под вопрос и в конечном счете отвергается: все же три десятилетия прошли недаром, теория ощутила потребность наконец-то сблизиться с практикой. Что же делать, отмечает Луазо, если сейчас право произвольного взимания налогов присвоено почти всеми государями, «а потому не следует более сомневаться в том, что наш король Франции, почти лишенный других финансовых возможностей, вправе собирать деньги без согласия Штатов, каковые не имеют никакой доли в суверенитете»[113].
Но тут же возникает сомнение, обусловленное теорией самого Луазо: ведь в «королевской монархии» суверен обладает только публичной сеньорией, властью правителя и судьи. Если он будет покушаться на имущество своих подданных, не будет ли это означать превращение его публичной сеньории в частную, а королевской монархии в сеньориальную, то есть в деспотию? На этот вопрос Луазо находит только один ответ: дело в размерах обложения, в сеньориальной монархии государь поступает «по произволу» (à discretion), а публичная сеньория французского короля должна регулироваться «справедливостью» (justice)[114]. Как видим, качественное расширение сферы королевского суверенитета не обошлось без потенциальной апелляции к судейскому аппарату, и в годы Фронды последний воспользуется этой возможностью: кому же как не юристам следить за справедливостью налогообложения?
После Шарля Луазо перейдем к третьему основоположнику теории французского абсолютизма Кардену Лебре (1558–1655). Старший современник Луазо, он пережил его на четверть века, достигнув почти столетнего возраста, и занимал гораздо более высокое социальное положение: генеральный адвокат Парижского парламента в 1604–1619 гг., он затем стал членом Государственного совета, вошел в доверие к Ришелье; в 1632 г. Лебре был членом чрезвычайного трибунала, приговорившего к казни маршала Марийяка, и был слух, что именно его мнение оказалось решающим.
В том же 1632 г. вышло его главное сочинение «О королевском суверенитете», где автор дал непревзойденное по образности определение: «Суверенитет так же неделим, как точка в геометрии»[115]. Соответственно король обладает монополией политической власти и ни с кем делить ее не может. Монарх вправе законодательствовать один, ни с кем не советуясь — и если все же иногда он спрашивает совета у принцев, регистрирует свои акты в парламенте и созывает Генеральные Штаты, то делает это лишь из уважения к старым обычаям и чтобы народ лучше повиновался его приказам.
Для Лебре уже нет сомнений в том, что король может взимать налоги не спрашивая согласия подданных. В этом он как раз и видит важнейшее отличие абсолютной монархии от ограниченной; а французская монархия, по мнению Лебре (разделяемому, как мы упоминали, и некоторыми современными французскими историками), в принципе всегда была абсолютной, просто королям раньше хватало доходов с домена, а теперь, из-за военной ситуации, монарх стал пользоваться своим правом в полном объеме[116]. Никакие привилегии не могут помешать этому праву, в военное время все иммунитеты теряют силу, и государственная необходимость становится высшим законом.
Злободневный вопрос о законности чрезвычайных королевских трибуналов, действующих в обход обычной системы правосудия, лично заседавший в них Лебре решает так, как и подобало сподвижнику Ришелье: рассмотрение дел государственной важности король может поручить кому угодно. Он четко фиксирует подчиненное положение парламентов по отношению к Государственному совету, который должен помогать королю исправлять ошибки парламентов, подобно тому как эти последние вправе следить за порядком в трибуналах подчиненных им бальяжей.
Вместе с тем, Лебре пишет не только о правах короля, но и об ограничениях его власти, которые не противоречат неделимости суверенитета, но позволяют отличать французскую абсолютную монархию от сеньориальной монархии деспотических государств. В частности, одним из таких ограничений — помимо необходимости соблюдать нормы религиозной и естественной морали и «фундаментальные» законы государства — является требование уважать право частной собственности.
В отличие от Бодена, Лебре не считает неограниченные прерогативы монарха в сфере налогообложения присвоением собственности его подданных — этот вопрос относится им всецело к сфере публичного, но не частного права. Во всех прочих случаях король не вправе посягать на имущество частных лиц, а если он использует чужое имущество в силу государственной необходимости, то должен заплатить за него.
Для абсолютного монарха важно сохранение «обратной связи» с подданными, и поэтому нужно время от времени созывать Генеральные Штаты: отсутствие сословно-представительных собраний — признак деспотического правления. Верховные палаты имеют право на деловые ремонстрации, исходя при этом из презумпции справедливости королевских актов и не доводя дело до опасного противостояния с правительством. Если новые поборы вводятся «по насущной необходимости, ради общего блага… отказ в их верификации был бы чистым неповиновением»[117]. Даже если государь забывает об ограничениях своей власти, сопротивление ему (кроме как в вопросах религии) недопустимо: это означало бы «перевернуть весь строй монархии, сделать оффисье равными королю, и даже выше короля»[118].
Что касается рассмотрения частных дел, то Лебре признает преимущественные, естественные права регулярной юстиции (для дел государственного значения всегда можно было создать чрезвычайные трибуналы) и ограничивает возможности королевской эвокации самыми очевидными случаями (добровольный отказ самого суда и наличие родственных связей между судьями и участниками процесса).
И к продажности должностей, и к полетте Лебре относится резко отрицательно, но никаких мер по их отмене не предлагает. В отличие от Луазо, он не видит здесь ограничения суверенных прав монарха, подчеркивая лишь практические неудобства системы продажности (дороговизна юстиции, разбухание судейского аппарата, рост цен на должности, делающий их доступными только для богатых). Остается неясным, относится ли фактическая собственность на должности к той сфере частной собственности, которая должна быть неприкосновенна для монарха. Любопытно, впрочем, что через десять лет, в издании сборника своих работ 1643 г. — после смерти Ришелье, когда внутриполитическая конъюнктура изменилась в пользу парламента — Лебре ввел в свой труд принципиальное добавление о неприкосновенности собственности оффисье: «…поставление на должность (provision) по своей природе имеет характер вечности (trait perpétuel)… никто не может быть лишен своей должности»[119]. Таким образом, дарование должности приравнивается к договору между королем и оффисье, а при таких «конвенциях», как указывал еще Боден, монарх должен свято соблюдать свое слово. (Правда, по тому же Бодену, такие обещания юридически не связывают преемников монарха, так что обоснование прав собственности оффисье, не говоря уже о его конъюнктурном характере, у Лебре остается достаточно сомнительным).
Кроме того, в издание 1643 г. Лебре счел нужным добавить сентенцию о том, что король, не слушающий советов оффисье, вредит своей репутации, и убрал пассаж об опасности сопротивления судейских королю в случае их слишком упорных ремонстраций[120].
Лебре стоит за сохранение всех сословных привилегий и вместе с тем считает, что хорошо бы сократить число освобожденных от тальи, что надо облегчить положение бедняков: «теперь же по всей стране мы видим лишь крайне жестокое, чтобы не сказать бесчеловечное отношение к простому народу»[121]. Абсолютная монархия «должна считать своей главной целью всеми способами обеспечивать благосостояние подданных»[122], не только отправляя правосудие и охраняя внутренний мир, но и активно регулируя хозяйственную жизнь страны. Лебре жалеет, что короли не занимаются лично финансовой администрацией (Людовик XIV исправит этот недостаток); его совет монарху всегда иметь при себе книжечку с записями государственных расходов и доходов через тридцать лет будет дословно повторен Кольбером.
Карден Лебре был еще достаточно умеренным теоретиком абсолютизма. При Ришелье появлялись и более радикальные высказывания, оправдывавшие государственною необходимостью любые действия монарха. В сочинении Ф. де Бетюна «Государственный советник» (1632 г.) провозглашалось право монарха «устроить без всякого суда тайное убийство тех, кого нельзя наказать без смуты и опасности для государства»[123]. Литератор Ж.-Л. Гез де Бальзак в трактате «Государь» (1631 г.) отрицал границы права на административный арест: «Разве простого подозрения, легкого недоверия, приснившегося государю сна недостаточно для того, чтобы он предохранил себя от склонных к мятежу подданных, даровав им, вместо всякого наказания, их же собственный покой?»[124]. Такие суждения, конечно, были крайностями, но о них стоило сказать как о характерных для чрезвычайной ситуации «рывка», сделанного абсолютизмом при Ришелье.
Итак, к 1630-м годам теория единого и неделимого королевского суверенитета стала господствующей в официальной политической мысли Франции. Оппозиция еще могла сожалеть о «смешанной монархии», но уже видела, насколько эта теория не соответствует практике[125]. Парламентарии, гордившиеся той помощью, которую они оказали восшествию на трон династии Бурбонов, признавали и утвержденный ведущими юристами принцип королевского суверенитета. Идеал «смешанной монархии» был чреват усилением роли Генеральных Штатов, а их враждебное отношение к интересам судейской элиты вполне определилось. Переход к состоянию хронических конфликтов с правительством был слишком недавним фактом, чтобы быть осмысленным теоретически.