Владимир Малик – Тайный посол. Том 1 (страница 105)

Рядом с Сафар-беем стояли его верные телохранители – Карамлык и великан Абдагул. Они уперлись ногами в снежный сугроб, принимая на себя напор многих тел, прикрывая агу.

Сафар-бей волновался. Проклятье! Когда же, наконец, будет подан сигнал к бою?..

2

В Переяславском курене спали не все. Несколько казаков в дальнем углу, а среди них Арсен Звенигора, Воинов, Метелица и Секач, накрывшись ряднами, склонились над свечой и играли в карты. На скамье, заменявшей игрокам стол, блестело золото и серебро.

Деда Шевчика с ними не было. Ему еще с вечера не пофартило. Проигрался он до нитки и с досады завалился спать. Надо же так – не повезло ему и с местом для сна. Он любил примоститься у печки или на лежанке, чтобы погреть старые косточки. Но сегодня в курене яблоку негде упасть: со всех сторон – с дальних зимовьев, с Правобережья, с Левобережья до Слобожанщины – приехали запорожцы, созванные для переизбрания кошевого. По этой причине все были трезвые, хотя за счет сечевой скарбницы было заготовлено немало горилки, пива и меду, чтобы повеселиться, но только после выборов. На всех нарах плотно, как сельди в бочке, лежали казаки.

Шевчик потоптался было возле печки и лежанки, но не нашел там ни щелочки, чтобы втиснуться между казаками, храпевшими на все заставки.

Пришлось старому лечь возле окошка. Накрылся с головой стареньким кожушком, свернулся калачиком и заснул.

Далеко за полночь дед Шевчик вдруг проснулся. Ему приснился страшный сон.

Будто поплыл он на каюке ставить мережи в Чертомлыке. И заплыл подальше, туда, где рыбы видимо-невидимо и где не каждый казак отважится ловить. Только кошевой Сирко заплывает сюда – ему что, он и самого черта не боится. Бывалые казаки рассказывают, что когда атаман еще был молодым и вместе с товарищами искал место для новой Сечи, то заплыл однажды из Днепра в какую-то неведомую речку с темными глубокими ямами, крутыми берегами и густыми зарослями кувшинок. Понравилось ему это место. Вышел из челна на берег, чтобы присмотреть, где крепость ставить, и вдруг как выскочил из камышей огромный рогатый черт и попер прямо на него. Клыками клацает и рога наставляет – хочет растоптать казака или хотя бы напугать, чтобы деру, значит, дал. Да не на такого напал! Вытащил Сирко из-за пояса пистоль да как бабахнет – черт так и млыкнул в воду! Забулькал и на дно пошел, только волны побежали. А Сирко привел казаков и построил Сечь как раз на том месте, где впадает в Днепр та безымянная речка, которую в память о победе над чертом с тех пор и прозвали Чертомлыком… Вот и подумал во сне Шевчик: «Сирко не забоялся черта, когда тут ни одной христианской души не было, так чего же мне бояться теперь? Поплыву – поставлю мережи там, где никто еще не ставил! Наберу утречком рыбы полный челн!» Заплыл он с чистого плеса в тихую заводь, выбрал подходящее место, но только опустил мережу в воду – как вынырнет из глубины какое-то чудище-страшилище, да как схватит казака за правый ус и потянуло книзу…

Обливаясь от страха холодным потом, Шевчик захлопал глазами. И правда, за правый ус его кто-то крепко держит. Что за нечистая сила! Кажется, он уже и не спит… И не пил с вечера…

Пошарив вокруг рукою, старик понял, что страх его напрасен. Просто длинный седой ус примерз к подоконнику и держал его, как на привязи.

Не без сожаления Шевчик отрезал ножом кончик уса, перекрестился и сел, опираясь рукой на обледенелый подоконник. В курене было темно. Только в углу мигала под рядном свечка: картежники еще не ложились спать. А во дворе светил месяц. Сквозь верхние, незамерзшие стекла пробивалось голубоватое сияние.

«Должно быть, уже и до утра недалече, – подумал дед Шевчик. – Месяц, кажись, за сторожевую башню заходит». И чтобы убедиться, что скоро утро и ему недолго осталось ворочаться в бессоннице с боку на бок на жестких досках, выглянул сквозь оконце во двор.

Сначала старый казак подумал, что он либо спит, либо рехнулся. Прямо перед окном, всего в трех-четырех шагах от куреня, стояла сплошная стена из янычаров. За свой долгий век перевидел он их достаточно – обознаться не мог.

Впервые в жизни по-настоящему испугался старый казак Шевчик. Перекрестившись, еще раз дернул себя за усы – убедиться, что не спит, – и снова припал к окну. Янычары!.. Стоят, клятые, спокойно – видать, к бою готовы. А пока что глазами хлопают.

Шевчик вскочил с нар, метнулся к картежникам и потушил свечку.

– Янычары в Сечи! – выдохнул испуганно.

Метелица от неожиданности уронил карты.

– Ты часом не спятил, Шевчик? – прикрикнул он. – Что за дурацкие шутки?!

– Чтоб меня гром сразил и Святая Богородица, если брешу! Гляньте сами!

Арсен бросился к окну и обмер. Шевчик не врал: Сечь заполнена янычарами!

– Други, будите товариство! Но тихо!.. Батька Корней, подопри двери, чтоб ни одна собака не заскочила!.. Готовьте мушкеты и порох!..

Через минуту весь курень был на ногах. Страшные слова «янычары в Сечи!» – вмиг разогнали сон. Куренной атаман ночевал перед радой у кошевого, и потому все невольно стали выполнять то, что говорил Арсен.

– Ставьте пороховницы и ящики с пулями на столы! – приказывал он. – Заряжающие – к столам! Стрелки – к окнам! Огонь вести без перерыва! Ну-ка, живее, братья!

Казаки быстро заняли каждый свое место. Одни заряжали мушкеты, другие передавали их стрелкам, а те уже были наготове, ждали команды.

– Огонь! – крикнул Арсен.

Прогремел залп. За ним – второй, третий. Курень заволокло дымом. Снаружи донесся жуткий вой. Янычары подались назад, оставив на снегу десятки убитых и раненых. Но бежать им некуда. Сзади колыхалась сплошная живая стена.

Казакам не нужно было целиться: враги стояли так плотно, что одна пуля пронизывала сразу двоих, а то и троих.

Сразу же, после первых залпов, вся Сечь поднялась на ноги. Курени ощетинились стволами мушкетов. Беспрерывно гремели залпы. С башен ударили пушки и гаковницы. Частый дождь пуль и ядер хлестал по сечевой площади, где скопились враги, и косил их десятками и сотнями.

Обезумев от ужаса, янычары забегали, заметались по Сечи, как звери в западне. Те, кто был ближе к воротам, пытались открыть их. Но напрасно! Никто из них не знал потайных рычагов, с помощью которых открывались ворота. А тут с надвратной башни ударили пушки, и толпа нападающих с воплями отхлынула назад.

Никто уже не слушал ничьих приказаний. Каждый думал только о себе. Видя, что беспощадный огонь запорожцев достает их повсюду, вконец ошалевшие янычары и спахии вспомнили о калитке, через которую пробирались в Сечь. Туда! К выходу! Бежать скорее из этого ада, где и старшинский дом, и курени, и даже церковь – хотя ее разноцветные стекла лишь отражали огонь выстрелов – сеют смерть!

Тысячные толпы ринулись к калитке. Но проход этот был очень узок. В него можно протискиваться лишь по одному. И каждый старается стать первым из этих счастливцев. Но кое-кто уже прокладывает себе дорогу саблей, рубит головы своим единоверцам.

Задние напирают на передних. Все кричат, ругаются, угрожают, проклинают. Хрипение умирающих, стоны раненых, отдельные крики чорбаджиев, старавшихся навести хотя бы какой-никакой порядок, беспрерывный треск выстрелов, – все слилось в дикий, невообразимый гул.

Широкий майдан, узкие сечевые проулки между куренями были уже завалены трупами и ранеными. Между ними, спасаясь от пуль, притаилось много янычаров. Снег почернел от крови.

Внезапно в этот грохот и рев ворвался тревожный рокот тулумбасов, а затем – призывный клич боевых казацких рожков, объявлявший атаку.

Звуки доносились из старшинского куреня.

Стрельба начала утихать.

И тогда раздался могучий голос кошевого Сирко:

– Сабли готовь, братья-молодцы! Сабли! Кончай стрелять! Выходи из куреней! Бей окаянных! Смерть басурманам!..

Стрельба прекратилась. Через распахнутые настежь двери и разбитые окна из куреней повалили запорожцы с саблями, ятаганами, келепами[180] в руках. С боевым кличем ринулись они на врагов, объятых ужасом, мечущихся в предрассветной морозной дымке.

3

Когда из куреня ударил залп и многие янычары упали в снег, Сафар-бей почувствовал, как что-то горячее брызнуло ему на лицо и руки. «Ранен!» – мелькнуло в голове. Инстинкт самосохранения заставил его плюхнуться на землю. Распластавшись на снегу и убедившись, что он цел и невредим, а пули перелетают через него, бюлюк-паша чуть приподнял голову, осмотрелся. Рядом с ним хрипел Карамлык. Его черные, широко сидящие глаза, прежде других замечавшие опасность, грозящую отряду и самому Сафар-бею, теперь стекленели, затягивались туманом. Обращенные к яркому месяцу на небе, они, казалось, взывали о помощи. Но холодное светило равнодушно смотрело на тех, кто всю жизнь боготворил его, молился на него, изображал на своих знаменах.

С другой стороны неподвижно лежал великан Абдагул. Из его груди хлестала кровь.

Сафар-бей понял, что его лицо и руки измазаны кровью верных телохранителей, и брезгливо вытерся шапкой. Немного придя в себя, стал думать, что делать дальше. Бежать? Но куда? Не успеешь подняться, как тебя пронзят казацкие пули… Звать воинов, чтобы, несмотря на разящий огонь, шли на приступ куреня? Напрасно! Никто и не услышит тебя в этом аду. Да и кто отважится лезть в окна и двери, из которых непрерывно гремят выстрелы, словно в куренях не по двадцать-тридцать казаков, как они предполагали, а не менее чем по триста!.. Искать Мурас-пашу и спросить, какие будут распоряжения? Нелепо и помыслить об этом! Разве найдешь его в этой суматохе? Может, он убит или уже сбежал…