Владимир Малик – Тайный посол. Том 1 (страница 102)
Если на свете бывает счастье, то, без сомнений, вершина его – возвращение воина домой и встреча с самыми дорогими и любимыми людьми. Именно такое счастье испытывал сейчас Арсен. Видя вокруг себя радостные, дорогие лица, он подумал, что ради этой минуты стоило вытерпеть все: и злоключения в неволе, и тяготы военных походов, и раны, и муки.
Одно омрачало: не все разделяли эту радость, это счастье. Тот, кто потерял на войне сына, отца, мужа или брата, немел от острой боли, захлебывался слезами от горя. Поэтому сейчас на хуторском выгоне слышались горестные крики и причитания. Правда, вскоре они затихли, ибо люди привыкли прятать свое горе, переживать его наедине. Так, каждый, кто узнавал о гибели близкого человека, спешил домой и там, в родных стенах, давал волю своему чувству.
Совсем неожиданной оказалась встреча Иваника с женой.
Приближался к толпе он с немалым страхом. Еще спускаясь с горы, перестал разглагольствовать, а внизу и совсем затих, пригорюнился. Ждал взбучки от Зинки. За что – и сам не ведал, но годы совместной жизни научили, что женское сердце никак не понять. Да еще Зинкино!.. Боялся, что снова, как прежде, она сделает его посмешищем всего хутора, а этого теперь он, герой, не перенесет!
Потому и придерживал поводья, чтобы хоть немного отдалить встречу. А глазами шарил между людьми – где же Зинка? Хотя была она дебелой молодицей и стояла с двумя малыми детками на виду, от сильного волнения Иваник ее так и не заметил, пока она не окликнула его:
– Ива-а-ник!
И тут же какая-то могучая сила сняла его с коня и понесла, как ребенка, на руках. У бедного Иваника от страха душа в пятки ушла. Он зажмурился, ожидая крепкой затрещины. Но внезапно почувствовал такой жаркий поцелуй, какого сроду не знал, даже в первый год после свадьбы. А слух ласкали слова:
– Иваник! Родимый! Милый!
Он открыл глаза: ему улыбалась Зинка. А он – у нее на руках, как когда-то давно-давно у мамы… Снизу к нему тянулись детские ручонки:
– Тятенька!
На радостях он чмокнул Зинку в румяную обветренную щеку, высвободился из могучих объятий и спрыгнул на землю.
– Живой! – не отставала от него жена, все еще не веря в свое счастье. – Турки не убили! Слава Богу!..
– Чуть было не убили, – согласился Ив аник, распрямляя хилую грудь. – Как налетело на меня восемь турок… Матушки! Что делать? Все черные да здоровенные… Саблями так и целят человеку прямо в живот…
– Ой! – побледнела Зинка.
– А я же не один. Со мной и Звенигора, и Рожков… Надо и за ними присматривать, чтоб – не дай бог – не убило которого, – входил понемногу в роль Иваник, поняв, что все его опасения оказались напрасными, а главное – его слушают. – Да я не лыком шит! Ка-ак развернулся!..
Вокруг Иваника начала собираться толпа: каждому интересно было послушать, что расскажет о войне бывалый человек.
Арсен, улыбаясь, покачал головой и перестал прислушиваться к выдумкам хвастливого казачка. Как раз подъехали подводы с ранеными, и он помог Роману слезть с воза. И тут же заметил, как его друг переглянулся со Стешей и как она сразу побледнела, заметив запекшуюся черную кровь на повязке, закрывавшей чуть ли не полголовы Романа. «Гм, и когда это они успели?» – подумал Арсен, а Златка, конечно, не была лишена наблюдательности, но ее, понятно, занимали совсем другие чувства, – она не сводила глаз со своего любимого. Лицо ее светилось радостью.
Наконец Арсен отважился спросить:
– А где же пан Мартын?
– В хате. Плох пока, – ответил Якуб.
– Так пошли же к нему!
В хатенке, украшенной зеленью свежего манника, пахучими травами и ветвями деревьев, на белых подушках лежал Спыхальский. Его трудно было узнать – исхудал, пожелтел, глаза лихорадочно блестели. Увидев Арсена, попытался приподняться, но не смог и только болезненно, виновато улыбнулся.
– Пан Мартын! Друг, ну как ты тут? – кинулся к нему Арсен, пожимая лежащие поверх одеяла похудевшие руки.
– Живем, брат! – прошептал пан Мартын, и в его глубоко запавших голубых глазах блеснула слеза. – Еще живем…
2
В хатенке жизнь боролась со смертью. На стороне жизни стояло могучее здоровье пана Мартына, знания и мастерство Якуба и деда Оноприя, заботы Златки, Стеши и Яцька, отцовская поддержка Младена и материнское сердце Звенигорихи. На стороне смерти – одна маленькая, круглая, как лесной орешек, свинцовая пуля, застрявшая где-то глубоко в груди пана Спыхальского и настойчиво толкавшая его к могиле. Эти две силы были брошены на чаши весов – которая перетянет?
Пан Мартын чувствовал себя совсем плохо. Часто горлом шла кровь. Чтобы не стонать от острой боли, он прикусывал губы так, что они чернели. Его непрерывно бил озноб и мучила жажда. Яцько то и дело приносил из погреба холодный резко-кислый квас, и пан Мартын, цокая зубами о глиняную кружку, тяжело дыша, жадно пил. Почти ничего не ел, только пил.
– А, черт побери, чем только человек живет! – пробовал шутить, съедая за день две-три ложки жиденькой пшенной каши с молоком.
Стеша и Златка ни на минуту не отходили от него. Целыми днями попеременно сидели возле, подбивали подушки, меняли окровавленные и загрязненные сорочки и рядна под ним. Яцько дежурил ночью.
Дед Оноприй с Якубом ходили по-над Сулой, по рощам и оврагам – искали целебные травы и коренья. Потом варили ароматные настои, которыми трижды на день поили раненого, готовили мази.
Но все это мало помогало. Пану Мартыну становилось все хуже и хуже. На спине, под лопаткой, образовался большой нарыв. Сначала он был красный, потом посинел, наконец стал багрово-сизым и жег, как огнем. Пан Мартын, не имея отдыха от нестерпимой боли ни днем, ни ночью, извелся вконец.
На второй день после приезда Арсена, видно потеряв терпение, он взмолился:
– О добрейший пан Езус, спаси меня или забери скорей мою душу! Умоляю – не мучь больше!.. Сам видишь: чем такое лихо человеку, лучше – конец!..
Якуб долго осматривал нарыв, потом начал молча копаться в своих вещах. Из кожаного мешочка вытащил тонкий блестящий ножичек с острым, как бритва, лезвием.
– Надо резать, – сказал тихо.
Дед Оноприй сокрушенно покачал лысой головой.
– Ай-яй, это ж не трухлявый пень, Якуб, а живое тело. Подождем, пока само прорвет… Разрезать никогда не поздно, ваша милость. Зашьешь ли потом? Подождем, говорю тебе!
Якуб заколебался. Но Спыхальский лихорадочно зашептал:
– Режь, Якуб! Режь до дзябла! Все едно смерть!..
– Но это будет очень больно, дружок, – начал отговаривать его дед Оноприй.
– И так не легко… Уж вшистко[174] силы истратил, терпя… Но надеюсь, что едну минутку злой боли переживу, черт побери!
Арсен взял его на руки – вынес во двор. Здесь было солнечно, тепло. Гудели на пасеке пчелы. От Сулы веял душистый осенний ветерок. Пан Мартын вдохнул его полной грудью и закашлялся. Капли крови упали на широкий деревянный топчан, на котором он сидел, поддерживаемый Арсеном.
Пан Мартын ничего не сказал. Только по изможденной желтой щеке медленно покатилась одинокая слеза и исчезла в давно не стриженных обвислых усах.
– Ну, держись, друг Мартын! Да укрепит тебя Аллах!
В руках Якуба сверкнул нож.
Женщины убежали в хату. Яцько сморщился и, часто моргая, выглядывал из-за дверей. Арсен крепче прижал к себе друга, положил его голову себе на плечо. У деда Оноприя в руках – наготове кусок белого полотна и горшочек с мазью.
Якуб стиснул зубы, твердо провел ножом по нарыву. Спыхальский вскрикнул. Из раны хлынула густая черная кровь. Что-то гулко стукнуло о топчан.
– Аллах экбер! Пуля?! – удивленно и радостно воскликнул Якуб. – Это же чудесно, Мартын-ага! Пуля вышла! Смотри!
Он вытер тряпкой окровавленную пулю, подал Спыхальскому. С лица Якуба не сходила радостная улыбка. Пан Мартын тоже улыбнулся. Взял пулю, подержал на ладони, оглядел со всех сторон, а потом крепко зажал в кулаке.
– А треклятая! Теперь ты у меня в руке, а не в груди! Выживу – привезу в подарок пани Вандзе… Скажу: «На, женка, подарок от турецкого султана, чтоб он пропал! Это вшистко, что заработал на каторге агарянской…» Ух, как мне любо стало! Уж не печет под лопаткой… Дзенкую бардзо[175] тебе, пан Якуб… Если и помирать придется, то не страшно… Легко мне стало… Поживем еще, панове, поживем!
– Слава Богу, ему полегшало, – прошептал дед Оноприй, намазывая кусок полотна коричневой мазью и прикладывая к ране.
Спыхальский облизнул пересохшие губы и вытер ладонью вспотевший лоб. Ему и вправду сразу стало легче. И впервые за многие дни в его сердце загорелась искорка надежды. Он попросил, чтобы его отнесли снова в комнату. Ему вдруг захотелось спать.
3
Спокойствие, радость и дух влюбленности поселились в беленькой хатке над тихой Сулой. Оба раненых – и Роман и пан Мартын – постепенно поправлялись. Прозрачная медвяная осень с багряным золотом лесов, бабьим летом и неповторимыми запахами опят, кисло-терпкой калины и приятного горьковатого дымка на огородах долго стояла теплой, сухой и способствовала поправке больных. Роман быстрее встал на ноги, а пан Мартын до самых Филипповок[176] лежал на кровати. Но живой блеск глаз и, главное, усы, начавшие неведомо какой силой вновь приобретать свой прежний огненный, особенно на заостренных, поднятых кверху кончиках, цвет, неопровержимо свидетельствовали о том, что дела бравого поляка пошли на поправку.