Владимир Малик – Тайный посол. Том 1 (страница 101)
– Ойе, правоверные, урусы обошли нас! Хан Мюрад-Гирей, да будет проклято имя его навеки, позорно бежал с поля боя! Ойе, вай, вай! Верные сыны падишаха, будем стоять насмерть на этой земле сарматской, но не отступим ни на шаг! С нами Аллах!..
Громкий голос казака гулким эхом прокатился над землей, над тысячными полчищами, что неистовствовали в вихре смертельного боя. Страшные слова об отступлении и бегстве хана, о том, что урусы обошли их и вот-вот ударят с тыла, стократ повторенные десятками, а то и сотнями уст, мгновенно разнеслись по турецкому войску. Пусть не все поверили им, пусть аги и паши опровергают их – дело сделано! Эти слова, как шашель, подточат боевой дух воинов, заползут холодным липким страхом в их сердца, поколеблют стойкие до этих пор янычарские ряды.
А теперь – вперед!
Арсен догнал Кузьму и Иваника.
Они повернули немного левее, где на фоне утреннего неба виднелся увенчанный золоченым шаром с полумесяцем бунчук. За ними ринулись десятки воинов. Впереди, шумя и галдя, беспорядочно отступали поредевшие сотни спахиев. На холме, возле шатра, несколько янычаров из свиты визиря, заметив, как на них неудержимо катится вал стрельцов и казаков, пронзительно закричали:
– Урусы!
Их крик всполошил визиря и его свиту. Турки поспешно садились на коней.
– Ура-а! – вдруг во всю глотку завопил Кузьма Рожков. – Ребята, хватай Кара-Мустафу!
Стрельцы – а их все больше и больше врывалось в прорыв – бросились к шатру. Навстречу им стали разворачиваться лавиной конники. Остро блеснули сабли. Еще мгновение – и склоны холма обагрятся кровью.
Но свита и стража визиря не приняли боя. Чей-то резкий окрик заставил их повернуть коней назад и, прикрывая всадника в белом тюрбане, умчаться прочь.
Арсен подбежал к шатру, рубанул саблей по тонкой высокой жерди, на вершине которой, на позолоченной перекладине, развевалось пять пышных конских хвостов, украшенных самоцветами, парчовыми кистями и разноцветными лентами.
Пять бунчуков!
Значит, он не ошибся. Это действительно ставка пятибунчужного паши – великого визиря и сераскера[171] Кара-Мустафы!
С другой стороны рубанул Кузьма Рожков.
Шест качнулся и переломился. Описав в утреннем бледно-розовом небе большой полукруг, бунчук тяжело шлепнулся наземь.
Тем временем расторопный Иваник шмыгнул в шатер и минуту спустя выбежал оттуда радостно-возбужденный, с небольшой, но богато инкрустированной золотом и драгоценными камнями коробочкой в руках.
– Братцы! Арсен! Во! Поглядите, знаешь-понимаешь, что я достал!.. Вот обрадуется Зинка, когда привезу ей такой подарок!
Арсен взял коробочку – раскрыл. Это была капторга[172], в которой хранился не менее роскошно изданный и украшенный Коран – священная книга мусульман.
– Зинке эта штукенция ни к чему, Иваник. Не станет же она молиться, как туркеня… Подари лучше полковнику, а то и самому гетману – спасибо скажут!
Иваник на миг задумался, а потом хитро улыбнулся и пустился в рассуждения:
– А что – это мысль, знаешь-понимаешь!.. Нам с Зинкой и впрямь это ни к чему – ни в печь, ни к порогу!.. А гетману – знатная цацка!.. Подойду да и скажу: «Вот, ясновельможный пан гетман, молитвенник самого великого визиря… В бою добыл… С почтением дарю его тебе, ваша милость…» А гетман от удовольствия прищурит глаза и ответит: «Спасибо, ерой! Чем же наградить тебя?» А я ему: «Чем изволишь, пан гетман». Гетман мне: «Дам тебе семь пар волов». А я ему: «Зачем мне семь пар волов? Я и с одной парой управлюсь на своем поле… Лучше вели, ясновельможный гетман, за верную службу дать железный панцирь и шлем». Удивился бы он: «А для чего тебе?» – «Да как же, пан… Это – наилучшая защита от жинкиного макогона[173]. Как только двинется на меня, я панцирь на себя, шлем на голову, а тогда – лупцуй, клятая, покуда силушки хватит!»
Стрельцы захохотали. Те, кто порасторопнее, потрошили шатер визиря. Арсен и Рожков осматривали с высоты кургана поле боя.
На востоке светало.
Страшный, тревожный крик пронесся по турецкому войску. Не видя бунчука над шатром визиря, охваченные смертельным страхом, воины пришли в смятение. Значит, правда, что урусы обошли! Правда, что татары бежали! Турецким войском овладела паника.
Над Бужинским полем клубились черные дымы. Ржали кони. Стонали раненые. Нарастали протяжные победные крики – ура, слава!
Турки отступали. Бросая на произвол судьбы раненых, пушки, возы, шатры, табуны скота, они все быстрей и быстрей катились по степи на юг, к Тясмину, преследуемые победителями. И снова войско падишаха, как в прошлом году, пошло «по спасительному пути отступления».
Это была полная победа!
Арсен на радостях ударил шапкой оземь, завертелся, как мальчишка, на одной ноге, сгреб в объятия Иваника и Рожкова, крепко прижал их к груди.
– Победа, братья! Победа! Го-го-го-о!.. Бегут турки! Бегут, проклятые!..
Он оглянулся. Сколько охватывал взор, огромные волны людей и коней быстро откатывались с приднепровских высот и растворялись в голубоватом утреннем тумане. Уже исчез из глаз всадник в белом тюрбане – визирь Кара-Мустафа, исчезла его свита. Изо всех сил старались не отстать от визиря паши со своими отрядами.
Арсен представил, как среди этого разномастного и разноликого скопища завоевателей бегут, если еще живы, Гамид и Сафар-бей, Свирид Многогрешный и тщедушный бесталанный Юрась Хмельниченко… Связанные на жизнь и смерть с войском визиря, они мчатся вместе с ним без оглядки в серую мглу безвестности… Арсену безразличны теперь и Сафар-бей, и Многогрешный… Гамид! Вот с кем хотелось бы ему встретиться, чтобы скрестить сабли! До сих пор не остыл в его сердце адский гнев, вызванный жестокостью и коварством спахии. Да нет! Разве найдешь его среди этой бешеной круговерти? Теперь, должно быть, навеки разошлись их дороги, и судьба никогда не сведет их на этой бескрайней земле.
Его раздумья нарушил голос Иваника:
– Арсен, айда со мной! Видишь, турки обоз бросили. Будет чем поживиться!
И он первым быстро сбежал с холма и, проворно перебирая маленькими ножками, помчался к покинутому врагами лагерю.
Живем, брат!
1
Возвращался домой Арсен Звенигора вместе со своими хуторянами. Остались позади Чигиринские руины, политые кровью бужинские поля. Впереди, в синем мареве, мерцала серебряная ленточка Сулы, широкие, слегка пожелтевшие луга и знакомый лес под горой. Конь чувствует скорый отдых, прядает ушами и устремляется быстрее вперед. Но Арсен придерживает его. Ему не хочется удаляться от воза, на котором лежит раненый Роман.
Несколько молодых казаков галопом помчались в хутор, и там уже, наверное, знают об их прибытии – выходят на околицу.
Все торопятся. Подстегивают усталых коней. Особенно не терпится Иванику. Он впервые в жизни так долго не был дома и скучает по детишкам, да и, что греха таить, по жене. В турецком лагере он успел-таки нахватать разного добра: одежды, посуды, обуви, несколько сабель и ятаганов – и хотел поскорее выложить все это перед своей Зинкой. Ехал с гордым видом и всю дорогу рассказывал односельчанам, как беспощадно он бил турок. Поначалу казаки посмеивались над ним, но когда Арсен подтвердил, что Иваник действительно спас его от смерти, а капторгу самого визиря лично передал гетману, примолкли. Одни удивлялись, другие прониклись уважением. Некоторые молодые казаки даже перестали называть его Иваником, а начали величать дядькой Иваном, таким он с особенным удовольствием рассказывал о своих подвигах.
– И вдруг гляжу – прет на меня аж пять турок! – заливал он, забыв, что вчера было четыре, а позавчера только три. – Матушки мои! Все черные да здоровенные, как бугаи! Выставили сабли торчмя – целят человеку прямо в живот… А мне ж еще надо доглядывать, как там Звенигора и Рожков справляются, тоже, прям сказать, не последние казарлюги! Ведь недосмотри – не дай бог – убьют которого, всю жизнь совесть мучить будет… И тогда я ка-ак размахнусь, да одним махом…
– Всех пятерых? – опережает кто-то серьезным тоном.
– Да нет – сначала только двоих… Потом и еще с одним управился. А те два, увидав, что шутки плохи, так и дали деру! Только пыль столбом!.. А я – на помощь хлопцам!.. Смотрю, аж…
Арсен, только краем уха слушавший Иваника, который уже не раз повторял свои побасенки, снисходительно улыбнулся в небольшие темные усы, отросшие за время войны, и поскакал в голову обоза. Сейчас – только спуститься с горы – и Дубовая Балка. За ним поскакали и другие казаки. Позади поспешали погонщики и пешие сердюки.
На выгоне уже стояла толпа. Завидев казаков, выскочивших на конях из лесу, она всколыхнулась и двинулась навстречу. Послышались крики. Кто-то всхлипнул, запричитал: прискакавшие раньше успели сообщить, кто ранен, а кто и убит.
Арсен сразу узнал своих. Здесь были все, кроме пана Мартына. «Неужто помер?» – сжалось сердце, но Арсен отогнал тревожную мысль и пришпорил коня.
Навстречу вырвались Златка и Стеша. Как ласточки, метнулись они к нему. Арсен сразу подхватил обеих на руки, поцеловал в тугие, загоревшие на солнце щеки.
– Милые мои!..
Так и ехал с ними до самой толпы, чувствуя, как от радости сердцу тесно в груди. Только когда Яцько схватил коня за уздечку, а мать, вскрикнув, вытерла слезы счастья, опустил девчат на землю, соскочил с коня и очутился в объятиях родимой. К нему теснились, хлопали по плечу, жали руки дедушка, воевода Младен, Якуб.