Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 83)

После работы сидела она у Марии Тимофеевны, положив локти и голову на стол.

— Личная жизнь у меня не получается, — говорила она. — Война во всем виновата, разогнала людей по свету. Поеду домой. На родину.

— Ну уж там, не получается… — отвечала Мария Тимофеевна, расстроенная. — Время-то у тебя впереди сколько? Все еще, милая, будет!..

Вечером Федя пришел к Марусе.

— Уйди, — сказала Маруся. — Уйди! — повторила она строго…

Она взяла на руки Петю и ходила по комнате. Федя, улыбаясь, хотел взять ее за плечи.

— Говорю — уйди! — закричала Маруся. — Уйди! Что я тебе? Побыли, и все теперь… Да что я, тебе говорю или нет, уходи-и!

15

В окна вагона вместе с теплым ветром вливался родимый запах спелого жита. Был август пятьдесят первого года. Поле волновалось, медленная волна уходила к горизонту. Беленые хатки с соломенными крышами бежали навстречу поезду.

— Смотри — хатки беленькие! — говорила Маруся сыну. — Вот и мы в такой хатке будем жить!

Петя стоял на столике, и она его поддерживала. На ней была новая юбка, новая шерстяная вязаная кофточка. Под кофточкой к рубашке был пришит кармашек с деньгами, время от времени Маруся до него дотрагивалась. В вагоне ехало много народу с мешками, чайниками, детишками. На какой-то маленькой станции Маруся, взяв Петьку на руки, вышла из вагона. Хаты возле станции стояли среди садиков. «А Ефим-то писал, что все повырублено», — подумала она.

— Видишь, Петя, это вишенки.

Паровоз загудел. Она поспешно вернулась в вагон и снова приникла к окну, охватив Петьку своими сильными теплыми руками. Вспомнила, какое виноватое лицо было у Феди, когда она прощалась с бригадой, и как он сказал притихшим голосом: «Счастливо доехать», и каким неверящим, исступленным взглядом смотрела на нее Фрося, стоя в своем клетчатом платье среди штабелей перевалочной базы. Маруся прогнала эти воспоминания. «Все еще, милая, будет!» — пришли на память слова Марии Тимофеевны… Поезд шел дальше среди полей жита и свеклы. Осталось ехать совсем недолго.

1955

Тайна в Подлесах

Деревня совсем небольшая. Называется она Подлесы. В деревне двадцать изб, крытых тесом, колхозный скотный двор и конюшня, которая находится метрах в пятидесяти от остальных строений.

В Подлесах все избы вытянулись в два порядка, образовав длинную и единственную улицу. Ту часть улицы, которая дальше от леса, когда-то вымостили камнем — там проходит шоссе. Другой конец — немощеный — упирается у самого леса в болото.

От войны и оккупации деревня сильно пострадала и долго не могла отдышаться.

Вот до войны было времечко! В каждой избе мужик, хозяин. Тогда пахали даже далекие поляны в лесу, сеяли там хлеб и сами все убирали до дождей. Как быстро управлялись мужики!

Но пришла война, потопталась в этих местах и отняла у деревни мужиков.

Правда, остался один — бригадиром работал, да и тот разве мужик? Все кашлял и холода боялся. Еще мужицкого племени был Васька Новкин — ему перевалило уже за семнадцатый год, и работал он трактористом, — да у Ивановны жил за мужика кривой Серега, скот пас.

Были в семьях молодые ребята, да учились в городе или работали там.

Помнили бабы подлесовских мужиков — Егора Жваткина, Ефима Соева, Семена Сыромятникова — и часто встречали их в городе, куда ездили на базар. Звали мужиков обратно, но те не спешили, о своей деревне только вспоминали.

Чаще всего встречали бабы на базаре Семена Сыромятникова, работавшего на каком-то заводе и приходившего на базар повидаться с земляками. Он даже приглашал баб в гости, расспрашивал о деревне, где он вырос и где теперь не было у него ни избы, ни семьи.

А бабы страсть любили, попав в город, поговорить со своим человеком, поделиться с ним своим бабьим горем. А горя много: в деревне на двадцать изб — все бабы. Да еще девки. Эти так и смотрели, как бы улизнуть куда — учиться, что ли, или на завод какой.

Весной и осенью в Подлесах всюду была грязь, только на шоссе ее было поменьше.

Бабы и ребята протаптывали тропки по грязи, кое-где мостили улицу палками, хворостом и так знали свои проходы, что даже ночью без огня могли пройти, не слишком запачкав ноги.

На семейное свое одиночество бабы вначале горько обижались, потом попривыкли.

Оживала деревня весной, когда приползали тракторы. Из Ленинграда приезжали люди с заводов и помогали засевать землю хлебом, сажать картошку.

И осенью было хорошо. Приезжали студенты. Они по ночам жгли за деревней костры, пели песни и говорили о разном. К кострам приходили девчата. Кругом стояли стожки соломы и сена, под ними было тепло, пахло сухим летом и хлебом.

Трактористы и городские люди были всегда веселы, работали быстро, с маху и, сделав дело, уезжали.

Во второй избе, считая от того конца деревни, который упирается в лес, жила тетка Катерина. За глаза ее называли Свистунихой. Перешло это прозвище от мужа, которого в деревне звали Свистуном за страсть к вранью.

Тетка Катерина жила с внучкой. Внучке было уже двадцать три года, и Катерина не знала, за кого же девка выйдет замуж. Сама тетка работала в колхозе, впрочем только для порядка, так как имела свой огород, корову и овцу. Были у нее четыре курицы, но две неслись по соседским дворам и доставляли только хлопоты. Тетка ходила на болото за клюквой, собирала в лесу грибки и по воскресеньям, с легкой ноги, отправлялась в город, где и продавала клюкву стаканами, а соленые, грибы — блюдцами.

В городе она всегда покупала какие-нибудь тряпки, сахар, булку да чай. Изредка, чтобы развлечься, катила прямо в Ленинград, где на колхозном рынке проворно торговала.

Все лето, до самой что ни на есть глубокой осени, она ходила босиком, и ее сильные сухие ноги не болели никогда. На болото шла босиком, на скотный — босиком, только на базар приодевалась. Одежду своей внучке она справляла хорошую, почти по-городскому.

Внучку звали Зиной, и была она невысокая ростом, но видная собой. У нее были крепкие, как у тетки, ноги, маленькие красные руки и круглое лицо с ровным носиком и сонными сладкими глазами. Она когда-то училась, но бросила школу, не окончив семи классов. Подругам сказала, что хочет работать, помогать дома, а дома заявила, что учиться не может и пойдет в колхоз.

Тетка Катерина поначалу ругала ее, потом перестала. Утомилась. В базарные дни старуха засиживалась у Семена Сыромятникова, приносила ему гостинцы и жаловалась на свою дуру внучку, осторожно клоня к тому, чтобы тот пристроил Зинку работать в городе. Семен же то ли не понимал намеков, то ли притворялся и все только расспрашивал — как и что в деревне.

Тогда тетка однажды выложила начистоту все, что хотела от него.

Семен выслушал, повел плечами под не очень новой гимнастеркой и вдруг обругал Катерину за ее такое отношение к внучке:

— Вам бы всем на город смотреть… а сами ни черта не смыслите в нем.

— То-то ты смыслишь, — огрызнулась тетка Катерина, не поняв, чем рассердила земляка. — Забыл небось, как и навоз-то пахнет… — И тут она выпалила все, что накопилось у нее на душе за последние годы: — Вы, вы, окаянные мужики, понамутили в жизни… Ученые! Ишь, и книги-то на столе! Сам из деревни убег, а девку в город взять не может… — И она понесла, понесла про все обиды бабьи, деревенские.

Шумела до тех пор, пока не почувствовала, что облегчила душу. Тогда собрала кувшины, мешки, замоталась в платок и ушла.

Зина вместе с теткой стала работать на скотном дворе. Была она с виду спокойна и молчалива, только по ночам ворочалась, сталкивала с печки одеяло или тужурку — вроде ей было жарко. А утром похаживала по комнате растрепанная, неодетая и, заложив руки за голову, о чем-то все думала, потягиваясь, и мурлыкала.

Тетка Катерина ругалась в такие минуты и торопила ее на работу.

— Эк поет и тянется, корова яловая, — говорила она. — Жеманься! Эво Нюрка пошла… — тыкала она пальцем в окно.

В ответ Зина только махала рукой. На скотном дворе она ходила за телятами, перешучивалась с девушками. Если забегал по делам бригадир, стреляла лукавыми глазами и хохотала так, что тот смущался.

Забегал и Васька Новкин, шустрый, всегда перепачканный мазутом малый. И Ваське попадало.

Вечерами в холодные дни девки собирались у кого-нибудь в избе, заводили патефон, пели под гармошку и плясали. Тогда приходил к ним косой Серега, жилистый, худой, хитро подмигивал и ладил кого-нибудь ущипнуть.

Приходил поплясать Васька, приодетый, в начищенных сапогах. Девчата жарко глядели на него, но хватали за чуб, когда он вольно вел себя.

Когда было тепло, бродили по деревне или уходили в соседнее село, где был клуб и по субботам кинофильмы. Подлесовцы питали к соседям зависть и мечтали о собственном клубе.

Был пятидесятый год, время шло уже к осени. Наступила уборка урожая, и приехали студенты. Человек сто или больше.

К удивлению подлесовцев, вместе с ними прибыл и Сыромятников. Он с бригадиром разместил ребят по избам, сам же поселился у тетки Катерины, привез ей в знак примирения платок. Поселились у нее и два студента.

«Вот те на! — говорили подлесовцы про Семена. — Видать, выгнали из города либо спился!»

Студенты — веселые, здоровые ребята — вставали раньше самих колхозников и, по примеру Семена, сейчас же отправлялись в поле. От трактора Семен отказался, а бригадиру заявил, что трактор с бороной копает картошку процентов на пятьдесят, а остальную оставляет в грязи. Работали студенты поэтому лопатами, подбирая за собой всякую картошку. Покончив с картошкой, взялись за уборку яровых.