Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 85)

— Да вы у нее спросите! — кричал Васька, уже совсем остервенев, не зная, что делать и куда деваться. Стыдно было глядеть в глаза матери.

— Я с ней ни разу и не гулял, у кого хотите спросите! Мам, не трогал я Зинку никогда.

Мать, может, и верила сыну, но молчала. Остальные не отступали. Тогда Васька взял да и выгнал баб из избы. Мать растерялась:

— Пошто так, Вася, они же по-хорошему… А может, это ты, а?

Сын молча полез на печь.

— Васька, напишу братану, — пригрозила мать.

— Пишите хоть черту! — крикнул Васька с печи и затих.

Весь вечер он никуда не ходил. А когда мать ложилась спать, сказал ей, свесив с печки взлохмаченную голову:

— Мам, ты Лешке не пиши, я, честное комсомольское, не виноват ни в чем.

В ответ мать только вздохнула. Брата Васька уважал и боялся. Если мать напишет, тогда не будет обещанного ружья. Брат имел над ним власть даже больше, чем мать, и, когда Васька шалил, она всегда грозила написать Алексею. Впрочем, плохого никогда не писала, потому как и нечего было: младший сын работал хорошо, ее не обижал, ну баловался иногда, так кто же не балует в его летах!

Бабы ушли от Васьки в полной уверенности, что он отец Мити, и немедленно заварили кашу. Тетка Катерина всех настропалила. Были в сельсовете, все сразу, в один голос разговаривали с председателем и с секретарем комсомольской организации — высокого роста девушкой, всегда ходившей в блестящих ботах.

Секретарь удивлялась, сердилась и обещала поговорить с Васькой очень серьезно. Председатель разводил руками, пожимал плечами и ухмылялся. Он был очень доволен: появился случай припугнуть настырного подлесовца, недавно наговорившего ему на собрании кучу дерзостей по поводу клуба, музыки и библиотеки.

Через неделю Ваську вызвали в сельсовет и строго потребовали объяснения и признания. Васька стоял, смотрел на блестящие черные ботики девушки-секретаря, с которой он совсем недавно составлял план покупки книг и музыкальных инструментов, и думал, как объяснить при ней, что он не отец. А когда заговорил, то обращался все время к председателю.

Так его и отпустили ни с чем.

В тот же день из сельсовета приехали в Подлесы «следователи» во главе с председателем.

Спрашивали Зину. Та молчала, сказала только, что Васька тут ни при чем и чтобы к ней больше не приставали. Ваську оставили в покое, только стал он сердитым и по вечерам редко ходил в клуб — больше пропадал в мастерских МТС.

Пришла весна. Перед пахотой Семен снова ездил в район, привозил каких-то руководителей, месил с ними грязь вокруг Подлес. Пока тракторы пахали землю на самых высоких, сухих местах, в низинах рыли канавы. Семен сам разбил поле на участки, так что расстояние между канавами стало не шестьдесят метров, как было раньше, а вполовину меньше. Вода быстро сошла. В эту весну на полянах ничего не сеяли, оставив землю под корма: лучше поменьше посеять, да лучше.

Осушили картофельное поле, пробороздив его восемь раз канавокопателем. От помощи городских людей подлесовцы отказались. Жизнь в деревне становилась шире.

Подлесовцы уже не косились на Семена, — свой мужик.

Весной Зина похудела, стала задумчивой, тихой. Случалось, она даже не работала, а просто слонялась по скотному двору или бродила по комнате, глядя в потолок, оклеенный газетами. Надоест — отойдет к окну, вздохнет. Если Митя проснется, подойдет к нему, долго глядит и опять вздыхает. У тетки Катерины под сердцем кололо от этих вздохов.

Весна всех порадовала, а Зину обошла. Весна в этом году будто давила на Зинины плечи шумом воды, теплом яркого солнца. Семен посоветовал ей поработать в новой библиотеке, которая хоть и была еще мала, но уже требовала хозяйского глаза. Зина согласилась. После скотного двора бежала домой, кормила сына, а потом спешила в библиотеку…

Промелькнуло лето. Подкралась осень. Началась уборка. Хоть и убрали подлесовцы хлеб своими силами, но с картошкой все-таки не управились. Снова приехали студенты. На этот раз другие. Двоих бригадир направил в избу тетки Катерины. Там их встретила молодая женщина и показала, где они могут разместиться.

На кровати шевелился голый ребенок, с любопытством смотря на вошедших голубыми глазками, и водил по одеялу толстой ручкой.

— Подсобите — спасибо… А на тот год, председатель сказывал, уже сами управимся, — говорила молодая хозяйка.

А тетка Катерина корявыми пальцами строила мальцу козу и говорила:

— Управимся небось, да и мужик вот в избе растет, слава тебе господи!

1953

Всякому свое время

В прошлом, пятьдесят пятом году, в июле месяце, я сидел в прорабской и смотрел чертежи нового цеха.

В десятом часу дверь распахивается и вбегает табельщица Тоня.

— Иван Федорыч, вас вызывает начальник!

— Зачем? — спросил я.

— А почем мне знать? Сказал, чтобы сейчас пришли, да обязательно, а зачем — не знаю.

Дверь захлопнулась, и Тоня исчезла. Я сложил чертежи в стол, надел кепку и вышел.

Строили мы тогда печной цех цементного завода. Мастером у меня работал молодой инженер, только что вылупившийся из института. Позвал я его, сказал, что ухожу, и отправился.

До конторы нужно было идти километра три. Город всего год как строился, дорог хороших еще не было. Пробираясь по жидкой глине, я думал о причине вызова. Последнее время аварий у меня никаких не было, пьянства не замечалось. А по утрам начальник редко требовал к себе. Зайдя к нему, я снял кепку, поздоровался и спросил:

— Вы меня вызывали, Николай Иваныч?

— Да, вызывал, — сказал он, отодвигая бумаги, которые подписывал, — поедешь в деревню, Кибиткин. Постановили вчера на бюро — построить нашим участком два коровника в колхозе «Ударник». От Кедринска он недалеко, всего километров тридцать. Завтра же собирайся — и в путь. Вначале узнай, как там с лесом. Может, людей на месте наберешь, чтобы отсюда не командировать… Человек ты пожилой, в деревне бывал. Как утрясешь все, так мы тебя заберем сюда, а туда пошлем кого-нибудь из молодых холостяков.

Мы побеседовали минут десять, и я вышел. В производственном отделе посмотрел договор с колхозом, чертежи коровника и подался на свой объект. По пути заглянул домой и сказал жене, чтобы сумку с едой приготовила.

— Куда опять? — спросила жена.

Я объяснил.

— Ты как овца безответная, — сказала она, — ведь уже старый, а все соглашаешься болтаться по командировкам. Так и норовишь от дома и от детей убежать!

Прикрикнул я на нее и закрыл за собой дверь. Конечно, годы мои не те, чтобы путешествовать, но работа есть работа. К тому же на участке нашем мастерами да прорабами были сплошь молодые инженеры, с которыми покуда договоришься — сто раз выругаешься, не понимают они, что в работе напролом ничего не сделаешь.

В прорабской я рассказал мастеру новость и отправился отдыхать.

Утром следующего дня я уже шагал по дороге к Александровским Концам. За Александровскими Концами нужно было свернуть влево, миновать известковый заводик, а дальше идти все лесом и лесом. Места мне были знакомые, я не спешил, а когда оставил позади и печи завода, то зашагал совсем не спеша. «Часам к четырем доковыляю, — думал я, — и то хорошо».

На боку у меня сумка с завтраком, за плечом ружье. У последней развилки передохнул, покурил и, как говорится, повесив солнце на правое ухо, чтобы не сбиться с направления, двинул напрямик через лес. Иду. Воздух чистый, прохладный. Пахнет смолой. Тихо. Эта тишина показалась мне приятной и странной. Каждый день проходил у меня среди рычанья машин, экскаваторов, в постоянной спешке, а здесь спокойно, как в приятном сне.

Природа в этих местах — не то что, скажем, в центральной части России. Там она как красивая капризная девка: бывает неприветлива, но минута прошла — ей уже плясать, а через час еще чего-нибудь в голову взбредет. Бывало, продираешься лесом, вдруг неожиданно лес обрывается — и попадаешь в хлебное поле с золотистыми, бегущими одна за одной волнами. За этим морем, на бугре, деревня. Хаты садами окутаны, как клубами дыма. Там вон овраг, кусты. За оврагом трактор ползет к горизонту. В небе коршуны кружатся, как щепки в тихом омуте. Прошагал в сторону — река. Ребятишки барахтаются. Стадо пригнали на водопой. Ниже по реке поодаль от берега торчит заводская труба, а ближе сюда, в осоке, бабы и девки визжат на мели…

Тут же везде все одинаковое: сосна, ель. Вот осина стоит, дрожит вся, будто в ознобе. Иногда попадается куст малины или смородины. По левую руку, у самой дороги, появилось болото. Оно все покрыто рыжей травой, и только на середине виднеется темным пятном чистая вода. Иной раз за деревьями забренчат колокольчики — это стадо коров пасется. Лопнет и раскатится по лесу ружейный выстрел. Где-то урчит трактор. А где? Что он делает? То ли пни корчует, то ли пашет — не видно. Лес вокруг тебя. Впереди узкая дорога скрывается за кустом, но ты знаешь, что через пятьдесят и сто метров она будет такая же, как и сейчас у тебя перед глазами. Иной раз захлопают крылья в траве. Совсем рядом, чуть ли не под ногами, замечется туда-сюда серый комок, оторвется от земли, пролетит над дорогой перед тобой, взмоет вверх и, распластав короткие крылья, нырнет в макушки деревьев.

Наконец лес обрывается. Видна изгородь из жердей: в землю вбиты колья, к ним лыком привязаны жерди. За изгородью либо рожь, либо овес. Значит, скоро деревня. А вот и она — тридцать примерно бревенчатых изб, покрытых седой дранкой.