Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 86)
В одной избе через окошко смотрят ребятишки. Они глядят на тебя как на чудо, — глаза широко-широко раскрыты. Так и проследят, пока не скроешься… Идешь дальше. Около избы сидит старуха, что-то чинит, рядом ползает ребеночек. Он привязан веревочкой к ноге старухи, и, когда ты подходишь, садится, сует палец в рот и смотрит на тебя.
— Бабушка, воды можно попить у вас?
— Да можно-то, можно, желанный. Иди вон в избу да попей. Я, вишь, с внучонком сижу на привязи.
— А что же в деревне никого не видно?
— А ныне все на сенокосе, желанный… День-то, вишь, разгулялся. Третьего дня дождь мочил, а сейчас вон как. Все с утра на поляны уехали.
Попил воды и дальше зашагал…
К четырем часам я добрался до Вязевки, в которой находится правление колхоза. Разыскав правление, я увидел на дверях его замок. Оглянувшись и никого не заметив, я присел на порожке и закурил, решив дождаться возвращения людей с работы. Не просидел я и полчаса, как увидел всадника. Он подъехал к правлению, соскочил на землю и взбежал на крыльцо.
— Не скажете, где можно поймать председателя? — спросил я, мельком оглядывая клетчатую рубашку, сильную, загорелую шею и черные волосы, в которых запутались ниточки сена.
— А зачем он вам?
Я пояснил.
— Так его и ловить не нужно — вот он я, — засмеялся парень.
Мы прошли в правление.
Председатель достал какие-то бумаги, сунул их в карман и попросил меня подождать немного, так как ему нужно срочно ехать на почту, чтобы передать сведения в район.
— А пока отдохните у меня в избе, пойдемте, я вас провожу…
Вскоре он вернулся с почты, и мы разговорились. Вопрос о строевом лесе решили быстро, лес был заготовлен еще зимой, часть его вывезена к дороге. Пилорама хоть и с перебоями, но работает.
— Как с песком? — спросил я.
— Песок есть, у озера бабы берут — желтый крупный песок.
— А с людьми? Можно ли здесь из местных набрать бригады две, чтобы из города не присылать?
Он задумался.
— Нет, Иван Федорович, с людьми туго. Сейчас время жаркое — сенокос. У нас самих не хватает людей.
Покуда разговаривали, вернулась с поля жена председателя. Принесла от соседки ребеночка, усадила его в кроватку и завозилась у печи. Подавая на стол обед, сказала:
— Слушай, Николай, а что, если семеркинских смануть на строительство? Так мы их никак не вытащим, а на стройке молодые могут задержаться. Вы же по нарядам будете им платить? — спросила она меня.
— Конечно, по нарядам.
— Ну вот, — повернулась она к мужу, — в таком случае молодые и без стариков первое время проживут. А там и осядут у нас в Вязевке.
— А в чем дело? — спросил я.
Председатель рассказал: в настоящее время в колхозе восемь бригад. То есть восемь деревень, которые сидят в лесу друг от друга километрах в двух-трех. Самая большая деревня — Вязевка, сто сорок три избы. Все остальные деревни расположены поблизости, в одной стороне, только две маленькие деревушки — километрах в пятнадцати от Вязевки, за Симскими болотами. Одна из них, Семеркино, состоит из семи изб, а вторая, Тутошино, — из пятнадцати. По бумагам обе деревни входят в колхоз «Ударник». До войны их и не трогали. То есть знали об их существовании, люди были переписаны, налог платили и все прочее. Но общему хозяйству толку от них было мало. После войны решали несколько раз на правлении колхоза: семеркинских и тутошинских переселить из-за болота ближе к Вязевке. Старики там крепкие, молодежь растет — учиться в школе нужно. Но Заболотские старики все староверы, неграмотные и ни в какую не соглашаются. Как кто из молодых подрастет — уходит служить в армию, а после армии уже не едет обратно и остается в городе. Прежний председатель смотрел на эти деревеньки сквозь пальцы по простой причине: семеркинцы откупались. Председатель пил крепко. И между ним и Заболотскими людьми состоялось неписаное соглашение, по которому председатель в любое время года и суток мог заявиться, скажем, к семеркинцам и напиться у них браги сколько влезет. В свою очередь председатель в районе говорил, что с этими людьми ничего не поделаешь, никакими уговорами их из болота не вытащить. И так длилось их соглашение лет десять, покуда председатель не помер. Затем частая смена председателей не давала возможности заняться семеркинцами, а может, просто руки не доходили до них, и жили они по-прежнему. Заболотские делали кой-какую работу для общего хозяйства. Например, заказывали им сани. Деды приходили бригадой, делали что надо и уходили. Но все это от случая к случаю, как будто они чужие люди. Еще отделяет их то, что все они из чужих мисок не едят, курить не курят, старики даже не пьют при людях, а только у себя дома. И такое дело: если бы там жили одни старики, то бог с ними, пусть живут себе доживают. Но там есть и молодые. В школу ходить им далеко, а старики против всякой учебы, так что молодые растут, как хочется старикам: кое-кто молится, девчата пугливы, ребята подозрительные. Ведут хозяйство при доме, дерут лыко, плетут корзины. Вязевских они называют мирскими, презирают их. Эти же в свою очередь платят тем же. И вот если бы кто из молодых и перебрался в Вязевку, где он будет жить? Каково молодому в чужой семье?
Председатель много раз ездил в Семеркино уговаривать. Правление колхоза не раз выносило постановления — перевезти избы к Вязевке. Но для Заболотских решения и постановления — пустой звук. Уперлись и ни с места.
«Вот помрем тут, тогда и перевозите избы», — один ответ.
Теперь же колхоз строит два коровника, плотину хотят построить на ручье. Как вода будет — уток разведут. Людей много надо.
— А тут еще, — говорил председатель, — молодежь калечат. Там же и колдовство, и черт знает что… Есть там старуха одна. Прозвали ее Горе Неутешное. Так она как заведет песню о житье — не только ребятишки, а и взрослый человек черт знает о чем начнет думать… А девчата там хорошие есть. И убежать бы рады, да куда их пристроить? У вас какие заработки?
Я рассказал.
— Ну вот видите, — сказала жена председателя, — значит, у тех, кто приедет сюда, будет возможность жить совсем неплохо.
Пробеседовали мы весь вечер. Хозяева рассказали мне кучу историй, связанных с этими лесными людьми, и мы наконец договорились: шуму особого не поднимать, чтобы старики не всполошились, председатель будет как бы в стороне, а я схожу к семеркинцям.
— Нам обоим выгодно, — говорил председатель, уже лежа в кровати, — мне хозяйство поднять, молодых перетащить, а вам — рабочие будут и не нужно никого везти из Кедринска.
Поутру мы наскоро позавтракали и вышли во двор. Председательша оседлала кобылу и ускакала с зоотехником в какую-то Змеевку. Мы с председателем сходили в деревню к ручью, осмотрели место для застройки. Показал он, где мечтает отсыпать плотину. Я проверил качество песка. Уже солнце поднялось высоко, когда председатель уехал на поляны, а я взял ружье и отправился в Семеркино.
День опять выдался солнечный. Покуда я шел открытым местом — распарился, но едва вошел в лес, стало хорошо. Шагал долго и вроде по тому пути, как пояснили мне: попалась скамеечка — два пенька, а на них изъеденная временем доска. Оставил по правую руку старую корявую березу. Пересек большую поляну, на которой косили траву на середине косилкой, а по краям, где кусты, вручную, косами. За поляной лес гуще сделался. Начало вечерять. Около двух толстых осин дорога круто свернула и неожиданно юркнула в болото. Я потоптался, оглядываясь, и повернул назад. Пройдя немного в обратном направлении, заметил тропинку, ведущую в сторону, свернул по ней. И вскоре увидел изгородь. «Ну вот и деревня», — подумал я. Но когда пролез под изгородь, то понял, что это не деревня, а просто поляна, а на ней остатки стожков прошлогоднего сена. Такие поляны огораживают, чтобы зимой лоси не пользовались сеном.
Я пересек поляну, снова перелез через изгородь и зашагал наугад, надеясь попасть на тропинку или натолкнуться на стадо. Так брел долго, но ни тропинки, ни живой души не встретил. Потом я побежал, уперся в низенький, очень густой ельник. Обойдя его, вроде почувствовал под ногами твердую почву, но следов никаких не обнаружил. А солнце уже на одних только макушках играет. Посмотрел на часы — восьмой час. И обратно не знаю как выбираться. Хотел было уже отыскать место, где побольше валежника, и заночевать, как услышал поющий чисто и звонко женский голос.
Я круто свернул и поспешил на этот голос. Пробежал всего метров двадцать, как очутился на дороге и увидел босую девушку в вязаном сером платье. Ее белые густые полосы были собраны пучком на затылке. На плече она держала деревянные грабли.
— Скажи, красавица, куда я попал? — спросил я, вглядываясь в нее.
— Тут деревня Семеркино, — ответила она, хитро улыбаясь, — а подальше Тутошино.
— А где же дорога на Кедринск? Эта, что ли?
Она засмеялась:
— Так это вы дорогу на Кедринск искали? Не-ет! Чтобы в Кедринск попасть, нужно вначале до Вязевки дойти, там и дорога. Либо через болото, но на болоте вы заблудитесь.
Мы пошли рядом.
— Вы охотник? — спросила она.
— Охотник.
— Чего же вы ничего не убили? Весь день пробродили, вон и ночь уже из лесу ползет…
— Так, не попалось, — развел я руками, — вот, может, завтра подстрелю что-нибудь. А сегодня с обеда все дорогу искал. И стрелять некогда было. Что за странное название — Семеркино?