Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 82)

— Порвешь же совсем… Снимай!

Опять особо доставалось Фильке. Он жил в общежитии. Родные его где-то в деревне избу имели, километров за сто от базы, и домой он редко ездил. Ходил подолгу в одной и той же грязной рубахе и вообще за собой не присматривал. Маруся ему говорила:

— Неси завтра рубаху и все прочее, — постираю.

— Не нужно, — важно отвечал Филька.

— Анчутка ты! Гля… — Маруся отворачивала ворот Филькиной рубахи и показывала грузчикам, — на коросту изойдешь. Федя! Ну скажи ему!

— А ты в самом деле… чего? Отдай!

Фильке стукнуло уже восемнадцать лет, но из-за ребячьей физиономии все считали его мальцом, хотя и работал он наравне с мужиками. Материнская забота Маруси его обижала.

— Чего ты пристала? — говорил он грубо. — Не твое дело.

Маруся сердилась и сдирала с Фильки рубаху. Уходил Филька с работы голым по пояс. На другой день Маруся приносила ему рубаху, выстиранную и починенную. Борис и Алексей сами давали Марусе чинить рубахи. Однажды и Федя сунул ей рукавицы.

— Почини, — сказал он.

Она взяла. А вечером, когда она принялась нашивать на рукавицу брезентовую латку, прибежала к ней Фрося, вырвала из ее рук рукавицы и, зло бросив:

— Смотри не трожь его! — убежала к себе.

После этого случая стала Маруся сторониться Феди. Уж было жизнь спокойней как-то стала, а тут опять навернулась тоска. Хотелось куда-то бежать. Куда? Она не знала. Сидела у Марии Тимофеевны подолгу. Мария Тимофеевна много шила на машине, стук машины слышался целыми вечерами. Вот крутит, крутит она машину и спросит:

— Что грузили сегодня?

— Крытый вагон катушкой да полувагон телеграфнику отгрузили.

— Устала поди?

— Нет. С чего уж. Вот это позавчера — два полувагона забили…

— Мой тоже сердился, вагонов не дали.

— А вот все равно много лесу увозят-то; говорят, в степь доставляют…

— И в степь, и в шахты…

— Вчера даже ихний человек приезжал, следил, чтобы мы горбыли плотно укладывали… Потеха! Федя говорит ему: чего смотришь? Думаешь, обман будет? А тот знай шепчет, считает штуки. Ну, Федя взял и надул его… перекрыл раза три, когда тот отвернулся. Это поди штук сто недоложили… Я Феде говорю: зачем так? А пусть, говорит, не шлют сюда надзирать. На месте начнут разгружать, а там кресты!..

Молчали.

— А ведь они деньги платили поди? — говорила Маруся.

— А как же без денег…

Укладывалась Мария Тимофеевна спать, и Маруся уходила к себе. В один такой вечер пришла она в комнату, и почудилось ей, будто что-то скрипнуло в темноте.

— Кто тут? — спросила она.

Зажгла свет.

— Уйди, Федя, что ты?!

— Тсс, — произнес Федя.

Билась, билась с ним Маруся, а потом только и сказала:

— Погоди уж, ну погоди, Петю не разбудить бы.

…На другой день боялась Маруся встретить Фросю. Но оказалось, что Фрося уехала к матери в деревню… До самого приезда жены Федя ходил к Марусе. Она уж не гнала его. Когда Фрося вернулась из деревни, Федя продолжал, таясь, бывать у Маруси. И проследила их Фрося. А как проследила, в тот же день уехала к матери, даже Феде ничего не сказала. Мать слушала, слушала, как голосит дочь, и сказала, что этого так нельзя оставить. Она надавала Фросе трав, и та взяла. Уж больно любила Федю.

— Только виду никакого не показывай, что знаешь все, — учила мать.

Вернулась Фрося домой. Совала травы в полушку и варила их, да ничего не помогало. А Федя совсем извелся, неспокойный стал. Случалось, и на обед домой не ходил, а бегал в столовую вместе с грузчиками. Фрося обозлилась. Когда мужа не было дома, стучала в стену кулаком, и отчаянно кричала:

— Зараза! Отстань, говорю! Отстань по-хорошему! Не отдам тебе его… слышь?! Не отдам! Сяду в тюрьму, но сживу тебя.

В такие минуты Маруся накидывала крючок на двери, брала на руки Петю, ходила с ним по комнате, качала и машинально приговаривала:

— Спи, сынок, спи, сынок, вот спишь и спи… Спи, мой родной, спи, сынок…

— И ему закажу! Пусть придет! — кричала Фрося за стеной. Боялась она, страшно боялась, что Федя ее бросит.

Ночью спрашивала неподвижно лежавшего мужа:

— Федя, родной, ну что ты? Что с тобой? Не болен ли? Поедем к матери… Возьмешь отпуск — поедем…

Федя отворачивался и прятал голову в подушку. На работе стало с ним случаться такое, чего раньше не было. В перерыв забирался между поленниц и спал там, уткнув исхудалое лицо в руки. Грузчики его не будили. Маруся же работала, как всегда, проворно.

Саня говорил Марусе:

— Ты бы с ним того… полегче… а то вишь как.

Маруся вздрагивала от таких слов и ничего не отвечала. Дверь в комнате она теперь запирала и по вечерам не выходила никуда. Часто и дочка Марии Тимофеевны стучит, стучит в дверь, а Маруся не открывает. А от Фроси житья не стало. Чуть Федя на порог — она кричит и грозится. Все жильцы, особенно бабы, ополчились против Маруси. Фрося их настроила.

У одного грузчика пропало белье, которое жена развесила на веревке сушить. Стали говорить, что это Маруся стащила. Мария Тимофеевна защищала ее, но не могла переспорить бойкую Фросю. А та твердила грузчику, у которого пропало белье:

— Не видала я, но знаю — у нее твои рубахи, у нее! Больше некому у нас таким делом заниматься! Сколько жили! Случалось разве?

Грузчик однажды встретил Марусю в коридоре:

— Отдай рубахи, — сказал он.

Маруся так и обмерла:

— Василь Никитич, что ты? На что ж они мне?

— Смотри, до суда дело дойдет…

Маруся ахнула и убежала к себе. Грузчик плюнул, махнул рукой и ушел. Не верилось ему в душе, что Маруся украла белье.

В ту пору и перешла Маруся в пустой домик. Думала она избавиться от всех напастей. Там не слышала она криков и ругани, а от Феди не могла избавиться. Приходил он в потемках, стучал в окно:

— Открой, Марусь, слышь, открой же…

Маруся кричала:

— Уйди! Уйди, не открою!

Однажды ушла к реке. Вечер просидела одна, другой одна, а на третий и Федя пришел. Началось что-то страшное для Маруси. Перед уходом к реке голосила, а шла; вернувшись, снова в слезу кидалась. Угрюмая стала. Похудела. Ходила как скаженная по перевалочной базе, в глаза людям не смотрела. Грузчики и те редко словом задевали: неровно топором хватит…

14

Сильно любила Маруся Федю. Ни во что не шел Иван по сравнению с ним. Федя и ласковый был, и шутил, только вот перед тем, как уходить от нее, умолкал и ласкал ее молча. После его ухода Маруся вначале ни о чем не думала, но потом все чаще и чаще стали западать ей в голову мысли о Фросе.

Днем Маруся видела, как Фрося выбегает из общежития, где работала… «Чего ж то ей? — думала Маруся. — Господи! Как же ей чувствуется? А что, мне б так подстроили? Чего б я делала?» Но эти мысли пропадали, когда вечерами видела она Фросю. Та появлялась в новом клетчатом платье, подкрашенная, разодетая. Проходила, задрав голову, гордо, даже не глядела на Марусю. А на следующий день снова видела ее Маруся со стороны, и опять горькие мысли одолевали ее. Решила она расстаться с Федей. Да как это сделать? Ничего не получалось. Как придет он, как скажет словечко, так от дневных решений ни капли не оставалось. Хватала она платок, накидывала на голову и, прижимая концы платка к груди, бежала в темноту.

Фрося уезжала опять к матери и не появлялась недели две. Когда же приехала — у Маруси, как увидела ее, будто оборвалось что-то в душе. Страшно исхудала Фрося. Живот выклинился. «Видать, ребеночка ждет», — подумала Маруся. И в тот же день во время работы, когда Федя хотел обнять ее за поленницей, Маруся резко бросила:

— Не трожь!

Федя удивился:

— Чего так?

— Уж прошло, Федя, не замай… Дети-то как же!..