Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 59)
— Переписать? — спросил Степан.
— Да, от строчки до строчки. И поставить русские фамилии. Совсем другое дело получилось. Шедевр. Я тебе дам почитать… Комиссар Мегрэ тоже, конечно, списан с живого человека. Но этот уже не то. Интеллект у него слаб. Он напоминает наших сыщиков, которые за факты цепляются. И только. Грубая работа. Вот возьми ты нашего Пушкова. Выкравшего сокровища из стены ему не найти! А я найду, Степан!
— Ты?
— Да!
— Как же?
— Только ты помалкивай… Это хорошо, Степан, что мы с тобой сдружились. Ты — грубая сила, ты — все равно что комиссар Мегрэ. А я — богатый интеллект. И мы с тобой грабителя найдем. — Столяр придвинулся к Степану ближе. Степан почувствовал, что товарищ весь дрожит. — Главное, Степан, сосредоточить мысли в одном фокусе. Сфокусировать их в какой-то таинственной точке. Произойдет та самая вспышка в мозгу, о которой я тебе говорил, — и задача будет решена! Тайна станет явью! Я, возможно, тысячный вариант решаю. Но вспышки еще не было. Но я уже близок, Степан Иванович…
Приятели сумерничали в летнем домике. Степан поддался искреннему тону Евгения Васильевича. Сам впал в искренность. Они выпили немножко настойки. И Степан пожаловался, что Пушков хоть и родственник, а зажимает его по службе. Обещал послать учиться, но не посылает. И скорей всего — не пошлет.
— А зачем тебе учиться? — изумился Евгений Васильевич. — Ты и радуйся, что не послал! Что ты! Для чего тебе? Брось! Начальником сделают, когда поучишься, а как тогда будешь работать над собой? Да загнал он тебя на кирпичный — и радуйся. Ходи там и сосредоточивайся, голубчик! Ты возьми меня: я столяр высшего разряда. По неделе, по две я сижу в мастерской без работы. Нету ее! Но мне каждый месяц сто тридцать целковых вынь да положь. Да столько же я дома заработаю. А будь я начальником? Да я б мотался целый день как оглашенный. Со всех сторон задергают! А так я копошусь, помалкиваю и думаю, думаю себе спокойно. Понимаешь? Есть работа — я с удовольствием сделаю. Я люблю работать. А нет — копошусь и думаю, думаю…
Вдруг свет в летнем домике зажегся. На пороге появилась Алена. В правой руке она держала каталку, которой Пелагея по старой привычке раскатывает до сих пор тесто для домашней лапши.
— Что, соколики, сидите? — произнесла она строгим тоном.
Они оба встали.
— Что ж ты делаешь, Степан? — спросила Алена.
— Ничего, — сказал он.
Евгений Васильевич, гордо взглянув на разгневанное лицо хозяйки, прошел мимо нее. И тьма поглотила его.
— Да как тебе не совестно? Корова опять по колена в навозе! Ну, скотину тебе не жалко, меня ты не пожалеешь, так уж о матери своей подумай! Палец о палец не хочешь в доме ударить! — Собственно, Алена хотела мирно переговорить с мужем. Но теперь ее понесло. — И с какой стати, Степан, ты лунатиком стал жить? — приступила она ближе. И застучала каталкой по столику: — Слушай, Степка, ежели к бабе какой метнулся, гляди у меня! Я тебе не старуха какая-нибудь, я тоже тебе ответить смогу! Чего молчишь, понял ты меня?
Алена считала, что уколола мужа достаточно. Сейчас он обнимет ее, начнет убеждать, что он и не смотрит ни на кого, а она некоторое время будет стоять неприступной и холодной скалой. А потом уж подастся к нему, они помирятся. Степка кинется чистить хлев. Потом прибежит к ней в спальню…
Но Степан стоял и слушал. Наконец она ударила каталкой по столу. Степан молча взял каталку, бросил на топчан.
— Ты тут не выхваляйся и голос особенно не возвышай, — заговорил он строго. — При всяком обвинении должны быть достаточно веские улики. Без них никакого бандюгу не засудишь. И потом: когда я беседую с товарищем, чтоб больше не смела врываться внезапно. Служба у меня серьезная, задумчивости требует. И в другой раз можешь вполне нарваться, понятно? Если я забываю о навозе, то можно спокойно напомнить. А ты скажи лучше: почему у нас в доме кофе нет?
— Какого кофе? — машинально произнесла Алена. Она не узнавала Степана. Никогда он не говорил так.
— Не прикидывайся, сама знаешь, какое кофе подается гостям. И чтоб мне голос не повышать больше, ясно? И чтоб в доме у меня было тихо! — И он шагнул в темноту. Утром он вычистил в хлеву. Умылся, позавтракал. И хоть на дежурство ему надо было к трем часам дня, ушел Степан со двора сразу после завтрака.
30
Оклад у Пушкова был не очень большой. За выслугу ему, конечно, еще не платили. Но деньги у Пушковых имелись. Мясо, молоко, творог Валентина брала у матери и у Алены. Родители Александра Ивановича присылали изредка по триста — пятьсот рублей сыну. Но не на его имя, а на имя Валентины. И мать Александра Ивановича просила невестку, чтоб она Саше не говорила об этом. Иначе он рассердится.
Когда Валентина уезжала из Курска домой, тесть ей дал тысячу рублей. И тоже попросил не говорить пока об этом Сашке.
— А то я его, Валя, знаю. Я сам таким был: и тебе достанется, и мне, и матери. А деньги вернет.
Часть денег она держала на книжке, часть лежала дома, в ее письменном столе. По утрам, когда не хотелось идти в техникум, она заглядывала в сберкнижку, пересчитывала домашние деньги. Один вид их, тяжесть пачек доставляли ей удовольствие.
В конце октября она написала письмо Гридасову. Письмо получилось длинное. Валентина сообщала о жизни знакомых и пригласила Володьку приехать на праздники. О том, что она попросит у него помощи, Валентина не заикнулась, а даже приписала в конце письма: «
Опустив письмо в ящик, она повеселела. Она была убеждена, что Володька всеми правдами и неправдами возьмет отпуск и примчится. Он же так любит ее! Она уже прикинула, что встретятся они у сестры, когда Степан и Алена будут на работе, а дети в школе. Пелагею она отправит на Набережную. Она очень ждала Володьку. Уже видела стопку готовых чертежей. Приготовила бланки курсовых заданий. Но через неделю пришел ответ: Володька написал, что приехать сейчас не может. И попросил не писать ему писем, потому что он женился. За желание помочь он благодарил: помощи ему не нужно. Она порвала письмо возле почты, затоптала клочки в грязь. Мальчишка, мерзавец, молокосос! Дрянь такая! Она возненавидела его. Ноги сами привели ее в город. Долго ходила она там по грязным дорожкам, тронутым морозцем. Ветер гонял опавшие листья. Она кусала губы, мяла платок. Как ему отомстить? О, мерзкий мальчишка! Посмотреть бы на ту дуру, которая бросилась ему на шею. Стереть бы его с лица земли, растоптать так же, как она топтала клочки его письма. Вот так, вот так! И она топтала ногой в изящном сапожке, втаптывала в грязь листья.
Ноябрьские праздники Пушковы отмечали у следователя Майкова. Среди гостей был брат следователя, недавно приехавший из Воронежа с молоденькой женой. Звали его. Валентином Николаевичем. Он был высок, сутул, грузен. Бросалось в глаза, что голова у него маленькая, а глаза какие-то птичьи — без выражения. Говорил он мало, был задумчив, а толстые губы его постоянно шевелились. Ел и пил он много, но к концу вечера держался твердо на ногах. Только глаза блестели. Валентина заметила, что произвела на него впечатление. «Какой огромный и противный тип», — подумала она.
Этот Валентин Николаевич стал читать в техникуме два предмета: «Детали машин» и «Эксплуатация машин». Выяснилось, что в Воронеже он преподавал в институте, а сюда приехал потому, что развелся там с первой женой. Был какой-то скандал. Из-за этого скандала он и вынужден был оставить институт.
С Валентиной он раскланивался при встрече в городе, в коридорах техникума. Но они не разговаривали ни о чем. Перед зачетной сессией Валентин Николаевич давал студентам консультации. Жил он не на частной квартире, а в техникумовском доме. И потому ему дали самые поздние часы для консультаций — с восьми и до десяти вечера. Когда явилась к нему на консультацию студентка Пушкова, Валентин Николаевич побеседовал с ней. Попросил нарисовать эпюру напряжений в горизонтальном стержне на двух опорах с сосредоточенной и постоянной нагрузкой. Покуда она сидела и думала, он отпустил остальных студентов. Походил огромными шагами перед доской. И сел против Валентины.
— Ничего не сделали? — сказал он, разглядывая ее лицо. — Я так и знал. Послушайте, вы ничего не знаете. У вас все запущено. Как у вас с чертежами? Не готовы? — Она покивала. — Как же вы занимались?
Валентин Николаевич говорил, а она сидела, поджавшись вся, чувствовала себя жалкой и несчастной. «Господи, господи, да что же это такое? — думала она. — Что же это за жизнь? Когда все это кончится? Как быть? И почему он так со мной разговаривает? Разве он не знает, кто я? А кто я?»
То, что она нравится ему, Валентина давно знала. И была уверена, что он поможет ей сдать зачеты, экзамены. Ни о каких условиях она и не помышляла. Просто он поможет как-то — и все. Но он говорил:
— Консультации вам не помогут. Я могу с вами отдельно позаниматься. Но где? В техникуме это невозможно, могут пойти разговоры. У вас дома?
Она очнулась.
— Нет-нет, — покачала она головой. Она не хотела выглядеть в глазах мужа беспомощной дурой.
— Где же тогда?
— Не знаю.
— Подумайте хорошенько. Можно, конечно, и у меня дома. Но, вы сами понимаете, у меня можно, когда жены не будет. Понимаете? В ту субботу она уезжает к родным в Воронеж. В воскресенье выберите время и приходите ко мне. Мы проведем первый урок. Вы понимаете меня?.. Да, я могу помочь вам, но нужно позаниматься. Подумайте хорошенько. До свидания.