Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 61)

Тогда-то Степан и упустил воришку из Волоконовки. Воришка был еще мальчишка, но уже дошлый. И в Волоконовке пакостил в магазинах, на базаре года три. Но его никак не могли поймать на месте преступления. А тогда его застукали на краже в магазине. Ему удалось вырваться. Проходил товарняк, он вскочил на подножку и укатил. В нашем городе спрыгнул перед станцией, бросился к будке, где в прошлые годы отсиживался.

Он влетел в будку, Степан взвился от неожиданности, затопал ногами.

— Как ты смеешь, мерзавец, врываться сюда? — закричал он.

— Не буду больше, дяденька! — выкрикнул с перепугу беглец и метнулся вон из будки.

Покуда Степан очнулся, воришки уж и след простыл. Минут через десять в будку позвонил дежурный из отделения. Предупредил о беглеце, сообщил его внешние данные. Степан только губу прикусил, обругал сам себя. И побежал к станции. Но что толку? Степан решил никому не говорить о случившемся. Но получилось так, что он сам себя и выдал. Когда он прибежал к станции, на перроне стоял дежурный по вокзалу. Степан спросил у него, не видел ли он мальчишку, остриженного под машинку, босого и с портфелем. А тут как раз подъехал на машине сам Пушков. Он слушал, слушал Степана, а потом и говорит:

— Послушайте, Мильковский, а с чего вы взяли, что этот мальчишка босой и с портфелем в руке? Разве дежурный нам сообщил такие приметы?

— А я не помню, — сказал Степан.

— Да послушайте, Мильковский, когда же вы видели этого подростка?

— Как когда?

— Ну да — когда? То, что он босой и с портфелем, дежурный не мог сообщить.

«Господи, — подумал Степан, — да что ж это такое?» Лицо его стало красным. Он в упор смотрел на начальника.

— Ну отвечайте, Мильковский, — говорил Пушков, а дежурный по вокзалу и шофер Пушкова с удивлением смотрели на растерянную физиономию Степана.

— Значит, так, — заговорил он и топнул зачем-то ногой. — Значит, так было: я пришел на пост и только присел, гляжу — через оконце — бежит этот самый с портфелем со стороны железной дороги.

— Куда бежит? — спросил Пушков.

— Должно, в степь хотел… Не знаю…

— В степь?

— Не знаю.

— Ну а ты?

— Я выбежал и кричу: «Стой, куда ты?» Он к вокзалу и дунул, босиком и с черным портфелем в правой руке.

— Так… Когда же это случилось? — спросил Пушков.

— Да я и говорю — вот только что.

— До звонка дежурного или после?

— До, — произнес Степан, И тут же поправился: — Нет, после.

— Когда же после? — нервничал начальник милиции.

— Не знаю, — качнул головой Степан и опять топнул зачем-то ногой, — что-то перепуталось у меня в башке. Может, то другой пробегал мимо будки и я увидел его до звонка?.. И я же, знаете, не по прямой бежал, а вдоль путей… Еще и за складами за ним бегал.

— За складами?

— Да.

— Черт знает что, — выругался Александр Иванович. — Напишите, Мильковский, рапорт: постарайтесь вспомнить все. Поехали, Василий, — сказал он шоферу.

«Черт, дьявол, — колотил себя по лбу Степан, шагая к будке, — а, будь ты все проклято! Раз соврешь пустяк — и попался. Как это люди врут и завраться не могут?»

32

В будке он запер дверь задвижкой и уселся сочинять рапорт. Бился он долго. Извел весь блокнот. И только перед самым появлением сменщика Курдюмова осенила Степана гениальная по простоте мысль, которую он пытался уже высказать Пушкову: ну да, после сообщения дежурного он некоторое время обследовал местность на складской площадке. Потом увидел босого подростка с портфелем в руке. Подросток был острижен под машинку. На нем была серая рубашка и темные брюки. Степан окликнул его, подросток побежал к железнодорожным складам.

Рапорт Степан отдал дежурному. И по этому поводу Пушков больше не беседовал с ним. И о случившемся Степан вскоре забыл.

Стоило только уткнуться в книгу, все горести, печали моментально улетучивались. Или казались такими ничтожными по сравнению с тем, о чем он читал, что не стоило и задумываться над ними. Когда Степан читал очередную книгу, все в ней было ясно и понятно. Но на другой день забывал, о чем читал. События, сюжетные повороты, наблюдения и переживания героев улетучивались из головы. Приходилось вновь перечитывать. А где-то на двухсотой книге ему стало казаться, что все они одинаковы. Но это же неверно! Он купил толстые тетради, вел конспекты. Порой он чувствовал, что голова его начинает распухать. Он гляделся в зеркало. Но видел там привычную свою физиономию, исхудавшую. Только собственные глаза казались немножко чужими: смотрели они напряженно и с беспокойством. К самому себе Степан относился подозрительно. Он помнил разговоры с Евгением Мильковым. Ждал, когда у него начнут стучать в голове молоточки, появляться огненные вспышки. Но ни молоточки пока не стучали, ни вспышек не было.

На голубей своих он уж давно не обращал внимания. Кормил чем зря: и житом, и пшеницей, и кукурузой. Даже хлебом стал кормить. А воду не менял у голубей дня по три, четыре. Породистые и воспитанные птицы ожирели. На улицу стали слетать, бродили по дороге. Прежде соседские кошки сад Степана обходили стороной. А тут на ветках старой груши стал появляться огромный рыжий кот с зелеными глазами. Будто разведчик от компании городских котов, он появлялся на груше по утрам и перед вечером. Часами сидел неподвижно, наблюдал. На день исчезнет, вечером — опять на груше. Сидит и наблюдает. Колька и Мишка заметили его, сообщили отцу. Степан выслушал их с суровым видом и отсутствующим взглядом и сказал:

— Кот сидит? Это странно. Вы турните его хорошенько, когда заметите. — Только и всего.

Известно, голуби, как и люди, живут парами. Некоторые пары, если человек по прихоти своей не разобьет их, сохраняют верность до глубокой старости. Но встречаются среди голубей и потаскуны. Иной голубь и голубочку хорошую имеет. И когда она сидит на яйцах, аккуратно сменяет ее, чтоб она поела, попила воды. Но постоянно норовит потоптать и чужую голубку. На этой почве драки случаются в голубятнях. Бывает, два голубя ненавидят друг друга и постоянно дерутся. Тогда уж надо одного из них убрать из голубятни навсегда. Иначе хорошей летной стаи не будет. И вот знаменитый Красный у Степана на старости лет ударился в распутство. Он ожирел, раздался вширь, отяжелел. Когда слетал на землю, ему лень было взлетать обратно на крышу. И он один подолгу бродил по земле. Толокся среди кур. Дрался с ними, когда Алена или Пелагея кормили их, и они прогоняли Красного прочь. Поясая, его голубочка, тоже отяжелела. И постоянно сидела на яйцах. Не успеет выкормить пискунов своих, а уж опять яичко снесет. Тут уж не до кормления пискунов. И росли они хилыми, полудикими. А Красный так и выглядывал, как бы ему потоптать чужую голубочку.

Как-то после грозы прибилась к ним чужая голубка неизвестной породы. Через две недели Красный посадил ее на яйца. А с Черным трехперым голубем, крупным и сильным, Красный стал воевать. Оба они с раннего утра сидели возле своих гнезд, устроенных у противоположных стенок голубятни, поглядывали друг на друга. Раздували зоб и стонали, разжигая злобу. Каждый боялся оставить свою голубку, следил за ней. Дуясь, ходил всюду за ней, наступая на ее хвост, сердито воркуя. И наконец, распалясь злобой, Черный и Красный схватывались. Дрались на земле, на крыше, в голубятне. Разделили голубятню на две зоны. Где-то граница у них прошла. И стоило одному лишь приблизиться к границе, как другой спешил к ней. Оба подолгу топтались на месте, вертелись, воркуя и надувая зобы. И в конце концов схватывались в драке. Пыль, пух, перья летели.

Скверная жизнь началась в голубятне, но Степан не замечал этого. В хлеву он чистил, только если случайно заглядывал в него. Да и то без всякого удовольствия. И Пелагея частенько подчищала после него в стойле.

От поиска грабителей Степан временно отказался. «Пусть они без меня найдут, — сказал он сам себе, имея в виду Пушкова и начальство вообще, — а я погожу, понаблюдаю пока».

Поиски его ограничились наблюдением за седеньким старичком, за Петром Ильичем. Когда Степан узнал, что старичок живет у его тетки Васильевны, он изредка стал заглядывать к ней, придумывая какую-нибудь нужду. Всякий раз в гражданской одежде. Если Степан приходил вечером, а Петр Ильич и Крыльцов сидели за столиком под вишнями, Крыльцов говорил:

— А, Степа, иди к нам! Присаживайся. Попей чайку с нами, со стариками. Не нашли золотишко?

— Нет, еще не нашли, — с мрачным видом отвечал Степан.

— Не посадили еще никого из наших чудаков?

— Каких чудаков?

— С маслозавода кого-нибудь, со спиртзавода. Из торга. Морозов гуляет еще?

— Морозов? — говорил Степан. — Строитель-то наш? За что его?

— Ну-ну, — улыбался Сергей Иванович, — как огород, сад? Не посохло?

— Нет.

— Ты, Степа, гляди: перед осенними дождями непременно старую траншею вдоль огорода поправь. Ее Авдеич сделал на метр глубиной. Ей уж лет шесть. На днище глины добавь. Поплотней утрамбуй. Навозу, соломки положи и засыпь. Пусть воды наберется. Непременно сделай. А то, помнится, глины там мало было, как бы вода не пропала. Понял?

Степан кивал, пил чай с настойкой и молчал. Сергей Иванович говорил, а старик тоже отмалчивался. Его молчание раздражало Степана. Он тайком поглядывал на приезжего бухгалтера, и ему казалось, тот специально молчит, чтоб не проговориться о чем-то.