Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 47)
В городе жив до сих пор восьмидесятилетний врач Корецкий. До сих пор он на ставке, хотя летом редко бывает в больнице. Живет он в домике рядом. Молодые врачи ходят к нему на консультацию домой. Однажды Александр Иванович привел Корецкого к себе. Пили чай. Корецкий выпил даже две рюмки водки. Когда Александр Иванович провожал Корецкого, тот остановился возле горсовета и сказал:
— Итак, дорогой мой коллега и блюститель порядка, вот что я скажу вам: Валентина Дмитриевна здорова совершенно. Я повидал за свою жизнь многих женщин. Скажу вам: плохо, когда жена не любит мужа, но когда она сильно любит — это тоже болезнь. Ха-ха! Вам не беспокоиться надо, а радоваться. Но погодите, родится ребенок, и болезнь такая пойдет на спад! Ха-ха! Будьте с ней поласковей — вот мой вам совет…
Как быть с женой еще ласковей, Александр Иванович не знал. Но чаще стал беседовать с ней о том, как они переберутся в Курск и будут там жить. Эти разговоры ей очень нравились. И они вроде бы успокаивали Валентину.
Однажды ей пришла в голову простая мысль: можно сказать этому противному Гридасову, что она согласна встретиться с ним, но только не сейчас. Сейчас никак нельзя. А летом они встретятся. Она так и сделала. Она училась на агронома, он хотел стать механизатором. Лекции по химии, почвоведению были общими. Однажды на лекции он сел рядом с ней, и Валентина ему сказала. Он с удивлением посмотрел на нее, покраснел, закашлялся и тут же написал на клочке бумаги: «Дай бланк твоего задания по механике, а то ведь срок сдачи у тебя давно прошел». Она дала ему, и Гридасов начал опять выполнять ее задания.
По вечерам, когда муж был в отъезде, Валентина стала чаще бывать у Мильковских. И Алена чаще проводила вечера у сестры. Тогда же Алена заговорила о том, что русскую печь можно бы разобрать, на месте ее поставить голландку. А для скотины зимой месиво и пойло можно готовить на плите в кухне, которая должна быть отгорожена от других комнат.
Авдеич и Пелагея не понимали, зачем нужно подобное преобразование. Степан был не против. Старики не очень упорствовали, и весной Алена наняла каменщиков. Печь разобрали, выложили голландку. Облицевали ее кафельными плитами. В доме стало просторней, светлее. Появилась новая перегородка с дверью. Перегородку с обеих сторон покрыли коврами. Тогда же Алена раздобыла в торге ковер, какого, как она говорила, ни у кого в городе не было. Соседи, товарищи Авдеича и Пелагеи дальше кухни в дом не ступали. Авдеич по вечерам стал чаще задерживаться у своих клиентов. Пелагея чаще навещать Васильевну. Обе дочки Васильевны учились в Курске, там повыходили замуж и жили давно своими семьями. И Пелагея стала изредка даже ночевать у сестры.
Если б Степан задумался над тем, кто первый подал мысль, что его семейству со временем надо будет переехать в Курск, он бы не ответил на такой вопрос. Казалось, мысль эта возникла сама собой одновременно и в его мозгу и в голове жены. Друзья как-то незаметно перестали бывать у Степана в гостях, и он не тяготился этим. И то, что он должен переменить профессию, поступить на работу в милицию, тоже вроде само собой решилось. Алена стала с ним еще ласковее.
— Год поработаешь, Миля, простым милиционером, — говорила она ночью, ласкаясь к мужу, — потом Александр Иванович своей властью назначит тебя сержантом. Он имеет на это право. Характеристика из армии у тебя отличная. Год поучишься на курсах. И станешь офицером. Представляешь, Степанушка?
И они мечтали, как следом, за Пушковыми переедут в Курск. У родителей Александра Ивановича где-то под Москвой большая дача. И они себе построят дачу. Сами будут жить в городе — квартиру им, конечно, дадут, а на даче будут держать хозяйство.
— Колька и Мишка подрастут, там же и в институт поступят, — мечтала Алена, — и никуда из дому им уезжать не надо будет, верно?
— Верно.
— Но ты, Степанушка, должен немножко измениться, — говорила жена.
— Как же это?
— Ты должен степенней стать. Гонять голубей не нужно. Ну скажи, какой ты милиционер, когда машешь пугалом и свистишь? Тебя уважать не будут! Кто из начальников в городе пугает голубей и свистит? Никто. Вот ты о чем подумай, Степа. И еще вот что: гони прочь от двора мальчишек. Не водись с ними. Это неприлично.
Издавна поставляют голубятникам коноплю и просо мальчишки. Где-то в деревнях добывают, перепродают. Мерой у них служат картузы.
— А где мне коноплю брать тогда? — спрашивал Степан.
— Я достану. Я буду доставать тебе сама и коноплю и просо…
И после этого Алена стала прогонять со двора мальчишек.
— Миля! — звали они в субботу или в воскресенье Степана из-за калитки, держа зерно за пазухами.
Алена брала палку, спешила к воротам.
— Геть отсюда, шантрапа босоногая! — кричала она. — И чтоб не смели здесь появляться!
Мальчишки с удивлением разбегались. Заводской шофер Петька привез во двор Мильковских полмешка конопли с просом. Но семя оказалось прогорклым, а голуби у Степана летные, их, как и спортсменов, абы чем кормить нельзя. Будешь так кормить летного голубя, у него зоб отяжелеет. Выносливость пропадет. Степан встретил мальчишек на базаре, шепнул, чтоб через огороды в летний домик конопляное семя приносили.
11
В конце июня отвез Степан Валентину на своей колымаге в колхоз практику проходить. В тот самый колхоз, в котором ему когда-то характеристику написали. Начальства в колхозе было уже другое, но бухгалтер остался прежний.
Ехала Валентина с тревогой. Молчала, кусала губы, все озиралась, будто бандиты какие могли налететь из оврагов. Степан подбадривал ее. Она говорила, вся группа их будет проходить практику в одном колхозе. Но возле правления встретил ее один Володька Гридасов. Степан хотел поселить ее у бухгалтера. Гридасов сказал, что группа их уже устроилась в пустой школе в деревеньке Хеньковской.
— На мотоцикле туда не проехать, — сказал Гридасов Степану, беря рюкзак и корзину Валентины. — Пруд там разлился. Плотинку прорвало… Все залило. Не проехать…
Валентина молчала.
— Ну, приехали, что ли? — сказал ей Степан.
Она молчала, кусала губы.
— Да ты чегой-то, — утешал ее Степан весело, — не на Северный полюс заехала! Ты это самое, что надо будет, позвони из правления Алене на завод. Я мигом подскачу на своей тигре!
Она кивала.
— Пошли. Ребята заждались, — сказал Гридасов и пошагал через ржаное поле.
Степан развернул колымагу, махнул Валентине рукой. Она помахала, медленно пошла за Гридасовым. Вскоре оба исчезли за холмом.
Вернулась Валентина домой во второй половине августа. Совсем черная от загара. Не понять было, то ли она поправилась, то ли просто крепче стала от деревенской пищи. Мужа предупредила по телефону, когда приедет. Он приготовил ужин. Она нашла, что в квартире беспорядок. Прежде всего и навела порядок, рассказывая оживленно, как они группой посадили в калошу председателя колхоза. Тот велел вспахать Захаровский клин, который сто лет не пахали — только сено косили на нем. И вот они, студенты, обследовали весь этот клин, и что же? Гумус на нем всего в два-три сантиметра!
— Представляешь, Саша? За миллионы лет природа накопила на меловом плато два-три сантиметра почвы — и вдруг вспахать ее! Гридасов у нас есть такой, я покажу его тебе, — говорила она. — Смешной такой, но настырный. Я училась с ним. Представляешь, вроде гадкого утенка в классе был, а тут выдвинули мы его лидером. Собрал он собрание. И знаешь, доказали, что клин пахать нельзя! И председатель Сивушкин отменил распоряжение свое!
Пушков любовался ею, думал о том, как труд хорошо подействовал на жену.
— Ты моя славная, — говорил он, лаская ее, — ты у меня совсем цыганочкой стала…
Ночью она даже поплакала. Сквозь сон он спрашивал, что с ней. Она говорила, что соскучилась, боялась за него.
На другой день было воскресенье. Муж опять куда-то уехал. Принарядившись в брючки и в короткую жилетку, Валентина отправилась к Мильковским. Пелагея и Алена возились на кухне, Авдеич с утра пораньше ушел к заказчикам. Степан возился в сарайной мастерской, вытачивал что-то, зажатое в тисках. Бездумно напевал куплеты. Считаются они неприличными, но знают их испокон веков на Пархомовской и старые и малые.
— Степан! — оборвал куплет голос Валентины. Она и Алена стояли в дверях.
— Сколько раз тебе говорить? — Алена топнула ногой. — Не смей твердить эту похабщину!
Степан положил рашпиль на верстак, с удивлением уставился на женщин. Расхохотался, обхватил их, повертел, целуя.
— Ну, Валентина, — сказал он весело, — ты уже не анютины глазки, а настоящая артистка! — и шлепнул ее по тугой ягодице.
— Перестань! — взвизгнула Валентина. — Прекрати хамские замашки, Степан! Пойми, ты готовишься к другой жизни, — как ты не можешь понять? Ты следить должен за собой. Сколько тебе говорить об этом? И забудь про эти уличные прибаутки!
— Уже давно я не слышала, — говорила Алена, — но как забудется, займется своими железяками, так прет из него! Пошли в дом, — позвала она Степана.
Усмехаясь виновато, он вымыл руки. Женщины усадили его в горнице за стол. Под диктовку Валентины Степан и написал тогда первое свое заявление на имя Пушкова. Степан просил принять его на работу в милицию.