Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 49)

— Где же ты, Степан? — раздавалось вдруг, Алена появлялась на крыльце. — Ты опять? — Она замечала в небе голубей. — Иди завтракать. Десять минут осталось. Ты опять свистел?

— Не свистел я, — угрюмо отвечал он.

— А кто же свистел? Я слышала.

— Не знаю. Тебе показалось.

— Но пугалом махал?

— Не махал. Отстань.

— Отстать? Ты мне грубишь? Хорошо, я отстану. Но пойми ты: тебе скоро тридцать стукнет, — начинала она укорять. Степан сводил брови, молча жевал. — Ты же не какой-нибудь теперь Ванька, пойми! Тебе же в люди надо выходить. Ну посмотри, Степа, — меняла она тон. Даже слезы выступали у нее. — Голубчик, кто в городе возится с голубями? Никто из приличных людей не гоняет их!

— У Порохова Сергея Ивановича есть голуби.

Порохов работает учителем в десятилетке.

— Но он же не гоняет их пугалом!

— У него «сороки». Вот он и не гоняет. А были бы настоящие голуби, небось бы и на трубу забрался. И хватит об этом, Алена. Не свистел я и пугалом не махал.

Потом вдруг пугало исчезло из-за сарая. Следы в огороде подсказали Степану, что шест утянули мальчишки. Никогда прежде из двора Мильковских ничего не пропадало. Степан попросил своих Кольку и Мишку проследить, у кого из ребят во дворе появится пугало. Колька и Мишка покорно кивнули, переглянулись и убежали по своим делам.

Валентина стала иногда ночевать у Мильковских. Уезжал муж куда с ночевкой, она устраивалась на ночь у сестры. И заявлялась поздно ночью, Степан даже не знал, в каком часу именно. Спать ложился, ее не было, а просыпался — Валентина спала, постелив себе в горнице на ковре.

— Откуда ты взялась, Валюшка? — теребил он ее.

— Не трогай, пусть поспит, — тянула его за руку Алена. — Александр Иванович уехал. Ночью ей страшно стало, прибежала к нам. Пусть спит.

— Беременна, что ли, — смеялся Степан. — Вы в такую пору пугливы. Да по ней незаметно. А пора бы. Чегой-то они, не получается?

— Не болтай. Не скаль зубы.

14

В июне месяце здесь бывают сильные грозы. Даже шаровые молнии часто случаются. Страх к ним у людей живет в крови. Едва запахнет грозой в небе, закрывают двери, форточки, трубы печные. Все уверены: где сквозняк, туда может залететь этот страшный раскаленный шарик, а попрыгав, и улететь вместе со сквозняком. Или так рвануть громом, что побьет всех. Степан сам видел через окно такой шарик во дворе. Откуда тот взялся, Степан тогда не заметил. Попрыгал шарик по двору, скользнул между столбами голубятни, переметнулся через заборчик в огород и пропал.

С вечера, когда ночью сгорела голубятня, никто грозу не ожидал. Не парило, вечер был тих и обычен. Валентина пришла ночевать к ним. Ночью вдруг Степан вскочил от криков и стука. Стучали в окно соседки, кричали, что у них пожар, горит сарай. Степан кинулся во двор. Лил дождь, голубятня пылала. С криком он бросился к ней. Лестница под ним рухнула, на него посыпались горящие доски. Он сбил пламя с волос, с воплями бегал вокруг голубятни. Собрался народ. Мысль, что какой-то завистник поджег его голубятню, потрясла Степана. Он ворвался в дом, упал на ковер. Обычно чуткая во сне, Алена спала, Валентина тоже.

— Убью! — ревел Степан, ударяя кулаками по ковру. — Убью заразу! Дознаюсь и убью! Не оставлю! Ага! Я знаю, как сделаю: покуда в милиции работаю, непременно вызнаю! Потом уволюсь и сожгу его. Я его весь дом сожгу со всей требухой!

Пелагея стояла в своей комнате на коленях и крестилась. Алена и Валентина вскочили, со страхом в глазах смотрели на бьющегося Степана. Лицо его было в саже, из глаз текли слезы. Он был страшен. Сестры некоторое время с ужасом смотрели друг на друга. Алена первой опомнилась. Выскочила во двор, вскоре вернулась и грозно закричала:

— Ты что с ума сходишь? Кого жечь-убивать собрался? Гроза-то была ночью! А голуби твои целы! Целы голуби, на доме сидят, слышишь? — трясла она мужа за плечи. — На доме голуби сидят!

Степан метнулся во двор. На коньке крыши дома видны были силуэтики птиц с вытянутыми шеями. Соседи подтвердили, что да, была гроза.

Утром Степан не пошел на работу. Позвонил дежурному, сказал, что у него был ночью пожар, а сам он обгорел.

Алена было начала:

— Да где обгорел? Давай обстригу чуть, под фуражкой не видно…

Но он впервые в жизни топнул ногой в ответ на ее слова и так строго крикнул:

— Замолчать! Не понимаешь ничего и не суйся со своим бабьим умом!

Алена прикусила язык, Валентина тут же шмыгнула в дверь. Убежала к себе.

Птиц своих Степан никак не мог оставить на весь день беспризорными. Напуганная с ночи Пелагея даже заулыбалась на кухне, услышав строгий голос Степана. И едва Алена ушла, Пелагея достала из-под кровати бутыль с настойкой, заготовленной еще мужем, нацедила в кружку.

— Степанушка, иди, согрейся, милый, — позвала она, — выпей, сыночек…

Он залпом хватил кружку. И тут же вспомнил, что в овраге за больницей валяется множество пружинных сеток от кроватей, выброшенных когда-то из больницы. Огородами он поспешил туда. Сетки были стальные и двойные. Обрамлены железными рамами. Это было то, что надо.

До обеда Степан натаскал четырнадцать штук. К вечеру на чердаке была готова голубятня. Дубовые стойки он прихватил к балкам болтами. Сетки стальные прикрепил тоже болтами. На дверь повесил старинный огромный замок с секретом: на замке девять колец с буквами. Из них надо составить слово «инкогнито», тогда замок открывается.

Из слухового окна сделал очко, У стенок новой голубятни Степан устроил полочки для птиц. Проложил переходы от полок к очку дощатые. Сделал новую кормушку, судок для воды. Насыпал конопли в кормушку, в поилку налил воды и добавил молока. Красный ему в руки давно уж давался. Степан поймал его на крыше, отнес в голубятню.

— Теперь здесь наш дом, — говорил Степан, поглаживая голову и спину голубя, а тот гордо и строго откидывал ее то и дело назад. Клевал Степана в руку сердясь. — Ничего, ничего, Красненький. Погорельцы мы, поживем пока здесь. А там и новый дом выстроим. Позови-ка свою Поясую, — сказал он и выпустил птицу.

Очко было закрыто. Степан спустился вниз, закурил и стал ждать. Он видел с земли, как голубь походил возле решетки. Затем слетел на полку. Без своей голубки Красный всегда скучал. И вскоре Степан услышал, как Красный начал звать Поясую.

— У-у, у-у, у-у! — гудел Красный. Потом он ворковал сердясь и снова гудел. Наконец Поясая не выдержала, цокая лапками по крыше, направилась к очку. Но Степан все не тянул за веревочку и не открывал его. До тех пор, пока Поясая не стала метаться туда-сюда у решетки. Тогда Степан открыл очко, и голубка впорхнула в новый дом. Но остальные птицы не признавали незнакомый им дом. И Степан остался этим доволен. Ночью он переловил их сачком и вселил.

15

Ребята и мать уже спали. В очень хорошем настроении Степан прошел в спальню. Жена лежала лицом к стене. Простыня прикрывала ее до плеч. Сколько уж они прожили, а Степан не мог равнодушно смотреть на широкие и красивые плечи жены. Он быстро разделся, выключил свет, лег. Но едва дотронулся до плеча, оно дернулось, задрожало, и Степан услышал всхлипывания. Его гордая, красивая Алена, Елена Дмитриевна, — плакала!

— Что с тобой, Алька? — удивился он.

Она зарыдала громко.

— Да что случилось?

Она зарыдала еще громче.

— Да скажи мне, в чем дело! — Он взял было ее за плечо, но она не далась. Села резко и заголосила:

— Что, что! — стонала она, захлебываясь слезами. — Я все для дома, для тебя, для детей! Я души в вас не чаю, а ты что со мной делаешь?! За что ты так обращаешься со мной? Что я плохого тебе сделала? За что? — И Алена заревела громко.

Степан перепугался. С трудом повернул жену к себе лицом.

— Да чем я тебя обидел? Когда? Где?

— Чем? Ты еще спрашиваешь. Он еще спрашивает! Как ты затопал сегодня на меня, каким ты голосом закричал? За что ты ненавидишь меня? За что?

— Я ненавижу?

Он вспомнил, что да, прикрикнул на нее, когда она говорила, чтоб он шел на работу. Но неужели он грубо кричал?

— Ты ненавидишь меня, я поняла, но скажи — за что? За что? — плакала жена.

Степан не мог вынести таких ее мучений. Он стал целовать ее. Клялся, что любит ее, что обидеть, оскорбить ее никак не хотел. Голос его срывался. Ему было очень ее жаль.

Кое-как она успокоилась, обмякла, подалась к нему. А когда они оба уже успокоились и отдыхали, она сказала:

— Так не будешь больше, Степа, таким грубым?

— Никогда. — И они уснули.

Утром Степан подтрунивал над женой за вчерашние ее слезы, она делала вид, будто не понимает, о чем он говорит, но смеющиеся глаза выдавали ее! Уходили они на работу вместе. И в сенях, оглянувшись на дверь, будто кто-то их мог увидеть, поцеловались. Оба рассмеялись, и Аленка легко сбежала по ступенькам крыльца.

Но едва они расстались на углу, и он пошагал к скверу осмотреть кусты желтой акации и лавочки, брови его насупились. Щеки стали надуваться, с хлюпающим звуком выпускать воздух. Он был уверен, что гроза подожгла голубятню, а подозрительные мысли лезли в голову. Сколько он помнил себя, голубятня стояла, молния ее не трогала. Дом выше голубятни, но молния не в него ударила, а в голубятню. Хотя на доме нет громоотвода. И соседние дома выше голубятни. Старые груши в огороде очень высокие, их молния тоже не тронула. Какой мерзавец мог поджечь? Он гнал такую мысль прочь. Она не давала покоя.