Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 51)

Уже когда посветлело, он вдруг увидел фигурку на другой стороне площади. Фигурка вроде бы кралась в сторону Пархомовской улицы. Степан бегом обогнул площадь. Затаился в кустах желтой акации. Это была Валентина. Она не кралась, а двигалась так, будто скользила осторожно на коньках, и напевала.

— Валька, ты? Откуда?

Она вскрикнула от неожиданности.

— Где ты была?

— Ох, Степан, напугал ты меня! — справилась она с собой, узнав Степана. — Была у подруг, хотела домой зайти. Да поздно. — И она побежала.

Иногородние подруги ее жили в общежитии, оно рядом с техникумом. А она шла с противоположной стороны, от своей Чумаковской улицы.

«Телки шалые, — думал Степан, — не спится им. Спали бы себе спокойно». — И он усмехнулся, увидев ее испуганные глаза, темные губы.

Стало совсем светло. Росы не было. Пастух Яков прогнал по Пархомовской свое жиденькое стадо. Пегий бык шел следом за пастухом и тихо стонал от негодования. Заметив Степана, бык остановился, уставился на него. Яшка стрельнул своим длинным кнутом, бык заревел и тронулся дальше.

Медленно выползло солнце из-за леса. В чистом и свежем голубом небе появилась стая парикмахера. Сделав круг, птицы стали на месте. Степан чуть заметно помахал руками. Он ждал, что какая-нибудь птица свернет стаю вправо или влево, разобьет ее. Но нет. Вожак Трехперый удержал стаю, и она незаметно набирала высоту.

Явился напарник Степана Курдюмов.

— Тихо? — спросил он.

Степан вздрогнул.

— Тихо. Одни шалавы чмокались на лавочках.

Степан отлично знал, что вовсе не шалавы целуются на лавочках. Но отзываться презрительно и грубо о гуляющих в потемках женщинах давно вошло в привычку местных мужчин.

По утрам лучи солнца освещают горницу Мильковских. Когда Степан вернулся домой, в комнатах было тихо.

— Ты, Степанушка? — спросила мать из своей комнаты.

— Я, — ответил он, снял шинель и замер.

Хрусталь сверкал тысячами искр в горнице. На ковре разметавшись лежала полуприкрытая Валентина! Господи! Казалось, он никогда не видел такой прелести. Сердце у него заколотилось, он поспешно сбросил сапоги, разделся, юркнул в спальню и прижался там к жене, целуя ее, будто ища в ней спасения.

Днем Степан чистил в хлеву, Валентина встала в дверях. Она была в Аленином халатике, и солнце освещало ее.

— Как дежурство, Степан? — спросила она, как ему показалось, слишком приветливо.

— Спокойно. — И он с силой ширнул лопатой под стену, куда стекала жижа.

— Как ты напугал меня давеча, — сказала она.

Он мельком взглянул на нее. Губы ее улыбались. Ее синие глаза, как Аленкины, в зависимости от настроения иногда превращались в серые. И теперь они были серыми и внимательно следили за Степаном.

«Вот напасть-то. — Степан быстрей шуровал лопатой. — Сестра жены, жена начальника, — билась мысль, — вот напасть. Да уйди же ты!»

— Ты сердишься на меня, Степан? Что я тебе сделала плохого?

— Не болтай чепухи, — глухо произнес он.

— А ты не боишься ночью? А я боялась. Когда свернула на Ленинскую, там кто-то опередил меня. Ты видел?

— Где?

— Когда ты заметил меня, еще кого-нибудь видел?

— Нет, ты одна торопилась, а разве ты видела кого?

Она не ответила и убежала.

Степан насторожился. Хотелось расспросить, где и кого она заметила. «Нет, ну тебя к чертям, уходи скорей», — решил он.

17

С женой он сделался ласковым до чрезвычайности. Если и дежурил, то встречал ее после работы у завода. В выходные дни, бывало, она прибирается в комнатах, а он ходил следом за ней по пятам. Будто привязанный.

— Да что ты, Степка, привязался? — весело говорила Алена, отмахиваясь от него. — Поди, вытруси одеяло!

Но однажды разразился скандал. Степан вертелся около Алены, и вдруг выскочило у него:

— Слушай, Алена, а чего Валентина у нас часто так ночует?

Алена держала в руках подушку, хотела нести ее во двор Погреть на солнце.

— Дожила, — заговорила она, швырнув подушку в угол и глядя на мужа со злобой, — дожила я, слава тебе господи! Чем же она вам мешает, а? Что она вам с матерью твоей сделала? Объедает она вас? Места у вас мало? Мать твоя косится на нее, ты постоянно дуешься, слова ей цедишь сквозь зубы! А что она вам сделала, я спрашиваю? — Степан оторопело молчал, Пелагея юркнула вон за дверь. — Ты и отца моего не любишь, а чем он плох тебе? Почему в гости к нему никогда не соберешься? Чем твой Авдеич лучше был? Твой отец пропивал все, ты знаешь, что он за последние десять лет тысяч десять пропил? А мой отец мне на приданое дал пятьсот, Вальке четыреста, а что Авдеич оставил тебе? Где эти десять тысяч? Две машины купить можно на них!

— Какие десять тысяч? — изумился Степан.

— Какие! Он весь город-то обрядил насосами для поливки, по десятке в день прирабатывал, а где деньги? Все пропито! Одни стены тебе оставил!

— Постой, постой, — и Степан вдруг расхохотался, — что ж это, твой батька приработок Авдеича сосчитал?

— Сосчитал! Чего весело стало? Все мной здесь нажито! — И она вдруг заголосила, запричитала: — Не трогай Вальку мою, чего вам от нее надо?

Степан не выдержал. Завел мотоцикл, умчался в степь.

После этого скандала жизнь Степана круто переменилась. Он стал неузнаваем. В небеса уж не смотрел. На всех в городе поглядывал сердито. Бывшие товарищи за глаза говорили, что он зазнался, зажрался, видимо на самом деле метит с Пушковым в область перебраться. А он стал чаще бывать в старой библиотеке. Читал газеты. Политзанятия проводил в отделении заместитель Пушкова пожилой Никифоров Василий Васильевич, майор. По вторникам и четвергам Степан не пропускал политзанятий, стал подолгу в красном уголке сидеть над журналами и газетами. Читает, читает и вдруг вместо строчек увидит глаза, улыбающиеся губы Валентины. Он резко вскакивал, ударяя ладонью по столу.

— Фух ты! — стонал он.

Товарищи по работе начали относиться к нему с осторожностью. Не подначивали, думая, что он в каком-то сговоре с Пушковым.

18

В прежние годы День строителя не отмечали в городе. Когда возвели элеватор, многие монтажники остались на нем работать. Им и шесть домов выделили за станцией. Маленькую новую улицу вначале называли Элеваторной. Позже, гонясь за временем, переименовали ее в улицу Космонавтов. И в городском саду в День строителя стали устраивать гуляния.

Тогда Степан дежурил с утра в горсаду. Дежурить предстояло до полночи. Дома опять был скандал из-за какого-то пустяка. Он сам сказал Курдюмову, что сегодня будет до двенадцати часов дежурить, — не хотелось быть дома. С суровым видом прогуливался по дорожкам. У ларьков уже галдели парни и мужики. Особенно оставшиеся в городе бывшие строители. В душе Степан их считал чужаками. На их галдеж, сварливые споры он старался не обращать внимания, хотя сам совсем недавно спорил и галдел с товарищами и на главной улице, и на базаре, и в чайной, и у ларьков. Славное было время!

Вздыхая, поводя плечами под кителем, Степан даже хотел, чтоб какой-нибудь чужак завязал свалку. Уж он бы расправился с ним.

За эстрадой и сиренью поставили ларек с пивом и местным яблочным морсом. Работала в нем Настя Стопорова. Она приехала из Гадячинска, поселилась в доме на Элеваторной. Возле ее ларька еще никого не было. Степан решил выпить пива. Пока пил, все смотрел на Настю. На ее белую шею, на губы и серые глаза. Ему казалось, что он где-то видел ее. Где? Тут же вспомнилась Валентина в лучах утреннего солнца. Продавщица усмехнулась.

— Вы в техникумовском буфете не работали? — спросил Степан.

— Нет, — ответила она. И засмеялась.

Степан тоже засмеялся.

— Вы напомнили мне одну красивую женщину, — сказал он.

— Она снилась вам? — спросила продавщица.

— И снилась, — сказал Степан.

Настя улыбалась.

— Если я начну кому сниться, то беда будет! — сказала она.

— Какая же беда?

— О-о!

Так они познакомились. Через час Степан пил морс. Погодя еще выпил пива, потом опять морс пил, Настя работала в ларьке ежедневно, и Степан ежедневно пил у нее пиво или морс. Странное чувство испытывал он: когда видел Валентину, ему вспоминалась Настя; разговаривал с Настей — вспоминалась Валентина. «Ну, жизнь, ну, бабы, — вздыхал он, — сплошная загадочность!»

…Настя в восемь вечера закрывала ларек. Однажды перед закрытием ларька он пришел попить чего-нибудь. На эстраде танцевали, возле ларька никого не оказалось.

— Помогите мне бочку передвинуть, — попросила Настя.