Владимир Ляленков – Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] (страница 13)

Своим работникам я дал строгое указание: людей встречать не по-казенному, а по долгу и уважению. Относиться к ним, как к людям очень желаемым. Устроил я даже что-то вроде чайной, где приехавшие могли выпить горячего чая с булкой.

Днем, ночью ползут обозы подвод по семьдесят. Закипела работа! Зайдут мужики в мельницу, а из рукава мука прямо потоком, как вода, льется.

Однажды прохожу я мимо, слышу, один толкует:

— Этот заведующий, который плотину строил, должно, сын помещика. Учился, видать, и знает, как и что…

Ах дурачки, дурачки, думаю. Да разве помещики умели делать! Они гулять умели. Подошел к мужикам:

— Ну как дела, граждане? Хорошая мука?

— О, — говорят, — хорошая! В прошлый раз привезли домой, наши бабы по соседям бегали, хвалились: «Вот мужики наши смололи зерно-то! Не мука, а прямо пух!»

Ну, потом приехала комиссия принимать мельницу. Я сидел на ступеньках веранды. Смотрю: идут со стороны станции по берегу Шверцов, Марджанов, архитектор Гречин и еще с ними кто-то. За мной не зашли, а сразу к плотине. Глядите, глядите, думаю, у меня везде порядок. Вскоре идут к усадьбе, Марджанов еще издали протягивает руку, улыбается. Затем:

— Ну, Картавин, нате вам пять. От всей души!..

Через неделю я сдал мельницу новому заведующему. Шверцов уговорил меня ехать в Москву на курсы. После их окончания взяли меня в губком заведовать строительным отделом, но из этого ничего не вышло. Я купил портфель, новый костюм, занял в губкоме кабинет с обширным столом и с телефоном.

Если аисту свить гнездо в лесу, он не будет там жить.

Через месяц я подал заявление, и меня направили на восстановление маслобойного комбината № 26 в городе Петровске. Этот момент в своей жизни я считаю окончанием моей гражданской школы.

…Вот, товарищи, особенно те, которые молодые, как мы учились, как восстанавливали хозяйство. Это нужно знать некоторым, кто книжечки-романы почитывают, в кино то и дело бегают.

Месяца три назад, когда я почувствовал себя немного бодрым и пошел прогуляться, на углу Чернышевского и Добролюбова увидел сваленные бревна. На них сидели десять плотников. Курили папироски. Поодаль шесть человек, одетых чисто, топтались на месте.

— Что это строить собираетесь? — спросил я.

— Будку для автобусной станции, — отвечают.

Прошла неделя. Опять я выбрался на воздух, пошагал на трех ногах. На месте будки поставлены четыре столба. Плотники перекуривают.

— Здравствуйте, — говорю.

— Здравствуй, дедушка.

— Что строите?

— Будку для автобусной станции…

— Когда же вы ее построите?

— Да ведь как сказать, — отвечают, — начальству видней!

— А чего же вы сидите?

— Гвоздей нету…

Смекаете?

Посидел я на лавочке, дождался мастера, поговорил. Потом пошел в контору, побеседовал с начальником. Заглянул я и к председателю горсовета.

— Не волнуйтесь, папаша, — говорит, — все это мелочи. Государственного значения не имеют. Вот посмотрите, что мы на Енисее отгрохали, а? Вот это да! — и показывает в газете фотографию ГЭС.

Ах ты ж! Сидит за тысячи верст от этого Енисея и — «Посмотрите, что мы отгрохали!». «Мы отгрохали!»

1965

Сложный объект

Больничный городок строился на окраине будущего города, и поэтому объект этот стоял на отшибе от основной стройки. Чтобы попасть на него, надо было оставить позади второй квартал. Пересечь обширный пустырь, усеянный валунами, покрытый лужами, — будущую городскую площадь. За пустырем — огромный котлован под ДК. За ним свернуть на щебеночную дорогу, — она и вела к объекту.

Дорога эта была временная, ее часто ремонтировали, а дожди, колеса машин то и дело разбивали. Как-то ночью на дороге образовалась выемка: под полотном была карстовая воронка и грунт просел. Прораб Федорыч велел своему мастеру Мазину послать людей засыпать яму. Мазин работал на стройке только третью неделю после окончания техникума. Еще не обвыкся в новом положении, на мелочи хозяйственной жизни не обращал внимания. Сразу не послал рабочих. А в начале десятого утра из-за угла второго квартала вырвался зеленый «козел» управляющего стройтрестом, на полном ходу понесся к больничному городку. Шофер не заметил выемку, машина влетела в нее; мотор взревел и заглох. Прораб и мастер видели это через оконный проем второго этажа главного больничного корпуса.

— Ты что ж людей не послал? — спросил Федорыч, вглядываясь, кто сидит в машине.

— Забыл, Иван Федорыч…

Из машины вместе с шофером вылез сам управляющий стройтрестом. Федорыч придерживался древнего солдатского правила: как можно реже попадайся на глаза начальству, а под горячую руку не лезь вовсе.

— Ну, иди расхлебывайся, — толкнул он мастера в плечо. — Иди, побеседуй с ним. Поговори.

Мастер позвал троих рабочих, они поспешили к машине.

— Где прораб? — ответил управляющий на приветствие Мазина.

— Иван Федорыч ушел на лесозавод, — сказал мастер, — опять нам досок не дают, Петр Гаврилыч!

Управляющий ничего не ответил. Едва машину вытолкнули, он велел шоферу развернуться. И укатил прочь. В тот же день Федорыч получил выговор по тресту «за плохое состояние подъездных путей к объекту».

Трестовский курьер Поля принесла в прорабскую копию приказа. Прораб прочитал, размашисто расписался. Бросил ручку на стол. Мастер сидел против своего начальника за другим столом, смотрел в чертежи, переживая за Федорыча.

— Нехай! — отмахнулся прораб. — У меня, Николаич, этих выговоров было столько, что, собери я их все в кучу да раздели на весь линейный персонал нашего СУ, каждому достанется по пять штук на рыло. Да. Я пятнадцать лет прорабствую. Только здесь пережил трех управляющих, двух главных и четырех начальников нашего СУ. Так-то.

Несмотря на такие слова Федорыча, неловкость не покидала Мазина.

— Может, мне в трест сходить, объяснить там? — сказал он.

— Пф! Еще чего! — ответил прораб. — Да и не мне этот выговор предназначен. Меня управляющий отлично знает. Это он чтоб Гуркина нашего было за что стегануть на планерке. Это уж точно. Он зол на него за что-то.

Гуркин Степан Антоныч был начальником СУ.

Зазвонил телефон. Федорыч снял трубку. Минут десять выслушивал ругань начальника.

— Так и есть, — сказал прораб, положив трубку. — Управляющий уже вызвал его к себе.

Специального образования Федорыч не имел. Когда-то окончил три класса сельской школы. Прошел через финскую, Отечественную войны. Три раза был ранен. Последнее ранение получил в ногу, потому немного хромал. На строительстве начал работать плотником сразу после войны. Специалистов тогда было мало. Но, как и большинство самоучек, Федорыч упорно не принимал во внимание условий, которые помогли ему вырасти до прораба. Успехи свои приписывал лишь своим личным качествам. В работе руководствовался только опытом. Из него вывел свою единственную в мире теорию поведения прораба на работе. Так, он считал, что начальству сверху виднее горизонты и то, что за ними, а когда оно вмешивается в дела прораба, поступает глупо. Но прекословить начальству нельзя, это ни к чему, а нужно по возможности и тайком делать по-своему. За рабочими требуется глаз да глаз, и с ними надо быть очень строгим. По натуре же он был добрейшим человеком, и с годами выработалась в нем привычка самовозбуждения: отчитывая за пустяк, он начинал с низкой ноты, постепенно повышал, повышал голос. И вот уже кричал, тряс припухшими серыми щеками. Слова у него не поспевали за мыслями, мысли за словами. Когда доказывал что-нибудь в таком состоянии, его трудно было понять.

Май в этом году выдался дождливым. Не было дня, чтоб хоть чуть не моросило. Траншею под теплотрассу залило водой; грунтовые воды поднялись, и в подвале главного больничного корпуса появилась вода. А грунт тут глинистый, всюду непролазная грязь. Чуть машина с материалами сойдет с дороги, сразу застрянет. Надо вызывать трактор. Начало июня порадовало строителей: с утра небо чистое; наконец-то подул южный ветер. На пустыре, на будущей городской площади, перед началом рабочего дня стали бегать по краям луж кулики, прилетевшие из ближнего лесного болота. За больничным городком начинался порядок изб деревни Окново. В такую погоду, — когда пастух гнал к лесу стадо мимо городка, — Федорыч был уже на объекте. Ворча что-то под нос, он осматривал помещения: морг, прачечную, гараж. Забрался по сходням на поликлинику, возведенную до оконных перемычек второго этажа. Осмотрел кладку. Чем-то недовольный, торопливо спустился на землю. Скрылся в главном корпусе.

Прорабская — длинный дощатый сарай с железной трубой — стояла в центре объекта. Дверь ее открылась, вышла ночная сторожиха Настя, одетая в короткий полушубочек.

— Слава тебе господи, — прошептала она, — кажись, погодка наладилась, а то хоть утопай в этой грязюке!

Шестой год она работала под начальством Федорыча. Зная его сварливый характер, обрадовалась, что проснулась раньше его прихода. Но тут из-за угла прорабской вывернул Федорыч.

— Настя, когда это кончится? — строго спросил он, глядя ей в глаза.

Сторожиха вздрогнула:

— Ох, напугал ты меня, Иван Федорыч!

— Куда труба девалась? — сказал прораб.

— Какая труба?

— Опять всю ночь спала?

— Я, Иван Федорыч…

— И штабель кирпичей развален! — Федорыч почувствовал прилив возбуждения, повел плечами под фуфайкой. — Когда это кончится? Мальчишки опять вечером бегали тут?