Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 81)

— Да. Очень… А тебе?

— И мне хочется, — говорю громко, чтобы слышала мама.

Она стоит у плиты, через открытую дверь любуется нами.

— Ты не балуйся, Борька, — говорит сестра, — а то сразу маме скажу.

— Ты сама учись хорошенько, — отвечаю я.

Допиваю чай, встаю, беру свою полевую офицерскую сумку. Мама, не скрывая восхищения, осматривает меня еще раз со всех сторон. Целует.

— Будь умницей, сынок!

Динкина школа возле больницы. Моя у базара в одноэтажном бревенчатом доме.

Мама поведет Динку, а я сам иду. Лягва и Витька ожидают меня возле памятника революционерам. У Витьки карманы набиты яблоками. Несколько штук отдает мне. Молча шагает рядом. Вот и школа. Вокруг нее носятся мальчишки. На крыльце учительницы с повязками на рукавах. Кучками стоят девчонки. Одна плачет, подруги утешают ее. За школой сараи «Заготзерно», тупичок между забором и стенкой сарая. Здесь уже толпятся мальчишки, тайком курят. Лягву кто-то зовет. Вдруг сзади чьи-то руки хватаются за мои карманы.

— Ага, что-то есть! — говорит незнакомый голос.

Резко оборачиваюсь. Мальчишка моего роста. Толстый нос, маленькие глазки.

— Проверочка документов, — ехидно говорит незнакомец. — Что у вас? Яблочки? Гоните сюда!

Он лезет в карман. Отбиваю его руку.

— А по соплям! — говорит он.

Отбрасываю Витьке сумку, ударяю незнакомца по носу.

— Ах, так, — глаза мальчишки бегают по сторонам, — ты с кем?

— Один на один хочешь? — говорю я.

Нас окружают.

— Мишка, дай ему!

— А кто это?

— Карта с Речной улицы. Он раньше на Песочной жил.

Замечаю лицо Лягвы. Значит, если приятели этого налетят, не страшно.

— Получай! — кричит незнакомец. Он скалит зубы и визжит. Колотим друг друга.

Ругань и визг противника не пугают меня — я знаю, что́ такое психическая атака. У меня нос крепкий. Сколько дрался, ни разу не шла кровь. У противника нос толстый и лоснится. Такие носы слабые. Ударяю еще раз по носу.

— Что, съел? — кричу я. — А-га! Может, хватит?

Он прыгает на меня, мы схватываемся. Катаемся по земле. Звонок и крики ребят разнимают нас.

— Учительница! Училка!

Лезем через забор. Рубашка моя порвана, в пыли, в кровавых пятнах. Нижняя губа распухла, из нее сочится кровь. Возле колонки снимаю рубашку, осматриваю.

— Ух, гад! — Я топочу ногами от негодования. Как я пойду в школу?

— Умывайся, — говорит Лягва, — здорово ты ему поддал! Не полезет больше. Рубашку я тебе принесу сейчас, у меня дома есть. Слушай: если предложит двое надвое драться, соглашайся. Я буду драться. Зададим им!

Он убегает. Умываюсь. Витька утирает мне шею и спину рубашкой и выбрасывает ее.

В класс попадаем только на третий урок.

Так начался учебный год. И протекает он не лучше. Фамилия моего противника Мерцалов, звать его Мишкой. Живет он в пригороде. У него есть старшие братья, и Мишка привык верховодить в своем краю. Силы у нас равные, дерется он отлично. Схватываемся с ним почти ежедневно, и даже в классе на переменках. Потом маячим по разным углам в канцелярии. «Что вы не поделили?» — пристают учительница и директор. «Мы больше не будем», — говорим мы. А после уроков опять деремся.

Городские ребята испокон веков враждуют с ровесниками из пригорода. Почему так — я не знаю. И война наша переросла во всеклассную. Ребята из пригорода объединились в одну группу, городские в другую.

Учителя призвали на помощь родителей. Но чем они помогут? Я даю слово маме, что не буду драться. Я не хочу драться. Но как быть, если среди урока тебе влепят в щеку из резиночки? Не отомстить? Нет уж…

И опять, возвращаясь домой из школы, чувствую себя скверно. Свернув на свою улицу, постепенно замедляю шаги. Возле калитки останавливаюсь. Вдруг маме донесли о драке? «О, проклятье!» — произношу я фразу, которую часто повторяет Леонид Николаевич, когда сильно сердится. Хоть бы сестра вышла во двор, я бы узнал, какая дома атмосфера. «А, была не была!» — наконец решаю я. Поднимаюсь на веранду, открываю дверь. Хмуря брови, глядя в пол, вхожу в комнату, раздеваюсь. Сажусь сразу за стол, смотрю в учебник.

Мне только голос мамин услышать, и я угадаю ее настроение. Тихо. Может, никого дома нет? Входная дверь хлопнула. Слышится мамин голос. Она смеется.

— Я же говорила вам, Вера Александровна! Говорила? — восклицает она весело.

Откидываюсь на спинку стула, облегченно вздыхаю. Как хочется есть!

— Боря, ты дома? — глаза мамы смеются. — Уже учишь? Идем обедать, сынок. Идем, мой хороший. У Веры Александровны сегодня счастливый день: она получила целую пачку писем от сына!

Учительница сидит за столом, перед ней письма. Дрожащими пальцами она перебирает конверты. Глаза ее странно блестят, будто они стеклянные. И голова ее мелко трясется. Она перечитывает письма. После обеда сажусь за уроки: хоть этим надо искупить свои грехи.

Осень выдалась в этом году скверная. Едва убрали огороды, как зарядили дожди. Утром и днем их нет, а стемнеет — начинает дуть сильный ветер, из-за леса наползают черные тучи. Наступает непроглядная тьма. Мокрый ветер свистит, стонет на веранде. Выйдешь за дверь, так и обдает тебя холодными брызгами.

В городе развелись воры. Кто не ленился летом, запасся на зиму картошкой, свеклой, кукурузой. Погреба у нас нет. И мы сложили все в темном чулане. Забраться в него трудно ворам. Им надо открыть для этого входную дверь, потом ведущую в коридор, а потом чуланную. Но на то они и воры, чтобы забираться туда, куда почти невозможно. У соседки тети Ани они крышу соломенную на доме разобрали, залезли на чердак, оттуда проникли в чулан и унесли мешок картошки и бочонок моченых яблок. Милиция сбилась с ног, но поймать воров не может. Днем же они не воруют, живут как нормальные люди. А темной ночью их не поймать.

Я сижу за уроками допоздна. Собственно, и не учу, а что-нибудь читаю. Либо смотрю перед собой в занавеску и думаю. Прислушиваюсь ко всяким шорохам. Дина уже спит. Мама в другой комнате шьет иголкой или стучит швейной машинкой. Она и нам шьет, и соседям. Ей за это платят деньги.

Фронт от нас ушел куда-то далеко. Канонада давно не доносится к нам. Говорят, что под Белгородом была сильная битва. Много тысяч и наших и немецких танков столкнулись на поле и дрались несколько дней подряд. Наши победили и погнали немцев. «Где папа?» — мелькает мысль. И я тотчас ее отгоняю. Я уверен, он жив, а много думать о нем, гадать нельзя — иначе с ним приключится беда. Все говорят так.

Что-то прошуршало в коридоре. Или показалось? Жаль, мы не сохранили никакого оружия. Но можно раздобыть. В лесу еще находят и винтовки, и пистолеты. Покуда снега нет, надо сходить поискать. На носках подбираюсь к двери, прикладываю ухо.

— Что там, Боря? — спрашивает мама.

— Ничего.

Потихоньку открываю дверь, освещаю фонариком углы коридора. Никого. Страшно. У Бекетовых, которые живут возле больницы, воры дождались, когда взрослая девушка Галя вышла вот так в коридор, схватили ее, заткнули рот тряпкой, связали. Сняли со стены ключ от погреба и вынесли все. А Галя так перепугалась, что несколько дней лежала в больнице. Теперь заикается.

Хорошо, когда через город проходят бойцы. Ночь и непогода захватят их в пути, и они останавливаются в городе. Улица моментально оживает. Двери в домах не запираются. Везде смеются, поют песни. И мне кажется, воры в это время сидят, запершись в погребах, при свете ламп точат ножи, проклиная бойцов. Уйдут бойцы, и опять тихо в домах, на улицах. Одни воры ходят крадучись в садах и огородах.

Тетя Аня говорит, что в этом году в лесу много диких груш. Несмотря на грязь, дождь, женщины приносят их по целому мешку. Мария Игнатьевна поразилась.

— Так прямо и растут в лесу?

— Да.

— Удивительно! — Мария Игнатьевна пожала плечами.

Я уже знаю, что она училась в институте. Значит, все должна знать. Но заметил я обратное: многих простых вещей она не знает. Часто произносит свое словечко «удивительно».

Когда говорили о лесных грушах, Леонид Николаевич был у нас. Сидел на кухне и пил водку. Мама насолила огурцов. Есть и квашеная капуста. Вот он и заимел такую привычку: приходить вечером с бутылкой.

— Екатерина Васильевна, — скажет Леонид Николаевич маме, улыбаясь, закатывая глаза, — не прогневайтесь! Грешно, смешно, но ваше соленье совратит на грех любого трезвенника. Как решил вчера навестить вас — ни минутки покоя не знал!

Мама подает ему огурцы, капусту. Он сидит, пьет в одиночестве. Женщины в другой комнате разговаривают.

Тайком гляну через открытые двери: лицо его задумчиво, брови нахмурены. Стоит появиться мне, лицо моментально начинает улыбаться. Он разговаривает со мной, но ответов моих не слушает. Я уловил это, немножко обиделся. И если он сидит вот так, без дела, в кухню не захожу.

Все уже знаем, что Леонид Николаевич вспыльчив и может отругать кого угодно.

По соседству с ними живет семья: молодая женщина, еще девочка Лида, моя ровесница, и бабушка. Неделю назад вернулся муж этой женщины, без левой руки, ее отрезали ему по самое плечо. Звать его Анатолием Петровичем.

Вначале он подолгу беседовал с Леонидом Николаевичем. Потом соседи донесли Анатолию Петровичу, что во время оккупации в их доме жили солдаты, а жена его перед приходом наших закопала в огороде мертвого ребеночка. Анатолий Петрович допросил жену. Та во всем созналась. Он начал бить ее. В это время я и Витька были у Лягвы. Леонид Николаевич бросился на крики женщины, заступился за нее. Притащил за руку Анатолия Петровича, и они бранились во второй комнате.