Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 80)

— Зачем это, Дмитрий? — сказала она.

— У вас же нет, — ответил он.

Дмитрий поговорил некоторое время с мамой. Со мной не разговаривал. И ушел… По улицам он не бегает. Бойня и жилье — вот где можно его всегда найти. Вечно занят с кроликами. Возле бойни вскопал себе огород, посадил картошку. С Дмитрием я чувствую себя неловко, большей частью молчу или задаю вопросы.

— Иван Иваныч мой заболел, — сообщает он тихо, — увезли в больницу. Сказали, что умрет. В воскресенье я приведу Маньку из деревни. Вы приходите ко мне вечером.

— Зачем?

— Ну как же… У меня никого нет из родни. А надо посидеть. В деревне у нас посиделки всегда справляли.

Я не знаю, что спросить.

— Она женой твоей станет?

— Да.

— А паспорт?

— Паспорт потом будет. Ты только молчи, матери не говори. Я всем скажу, что она моя сестра… Понимаешь, одному мне никак нельзя. В этом доме на этажах хотят школу устроить. Меня могут выгнать. В детдом отдадут. А у меня хозяйство, — вздыхает он.

— Она большая уже? — говорю я.

— Кто?

— Маня.

— Ростом больше меня. Это еще и лучше. Хозяйка она хорошая.

— А с работы не прогонят теперь, когда ты без Иван Иваныча?

— Нет! Я был у директора. Он зарплату мне увеличит теперь. Выдаст сапоги и одежду. Я хорошо работаю. Так придете?

— Обязательно, Дмитрий.

Он встал.

— Ну, я побежал. А то дома никого нет.

— До свиданья, — сказал я.

— До свиданья…

Для школы мама сшила мне брюки из немецкого кителя. Есть у меня большие мадьярские ботинки с толстыми подметками, подбитые шипами. Их я нашел в сарае райпотребсоюза.

Я сказал маме, что у Дмитрия день рождения. Лягва и Витька сказали родителям то же самое. Мачеха Лягвина, отчество ее Игнатьевна, оказалась доброй. Она привезла Лягве из Москвы всякой одежды. Сама сказала, хотя ни разу не видела Дмитрия в глаза:

— А что ж вы ему подарите?

Мы пожали плечами.

Она достала из комода новенькую клетчатую рубашку, завернула и отдала нам. Это нас очень обрадовало.

Едва начало темнеть, без всякого стеснения отправляемся к Дмитрию. Окно его, как обычно, завешено. В коридоре уже не только кролики, но и куры в клетках. Я нашарил дверь, постучал. Открывает нам высокая девушка в длинной юбке, полная. Лицо у нее широкое и круглое. Волосы стянуты к затылку и свиты в пучок.

— Заходите.

В комнате чисто. На стенах висят дубовые веточки пучками. Пахнет яблоками. Стол накрыт.

— А где Дмитрий? — сказал я.

— Он пошел по воду, — говорит она певучим голосом, — скоро придет. Сидайте к столу, — спокойно приглашает она, будто живет здесь сто лет. — Митя сказал, чтоб я вас сразу угостила. Сидайте.

Она наливает из бутылки в стаканы. Мы помолчали. Молчать долго неловко.

— Вы когда из деревни? — спросил я.

— Вчерась вечером. Через лес шли. Страсть как напугалась я! Вы бывали в нашей деревне?

— Нет, не приходилось, — сказал я.

— Выпейте, — сказала девушка.

— А вы?

— Мы потом, — она присела на стул, — вот грибы. Они вкусные. А мы Митю подождем. Тут у вас далеко колодец?

— Нет, недалеко, — сказал Лягва, — возле базара.

— Далековато, — покачала она головой, — у нас в деревне колодец подле избы. Выбежал и набрал воды. Правда это, что у вас из колодца вода выливается сама и днем и ночью?

— Правда.

— А если она кончится?

— Она не кончится, — уверенно сказал Лягва, — сколько лет льется и все не кончается. У нас артезианский колодец, — добавил он и посмотрел на меня. Должно быть, отец объяснил ему это.

В коридоре что-то стукнуло, вошел Дмитрий. Ставит ведро на лавку, весело здоровается с нами, зажигает вторую лампу. Он и Маня усаживаются рядом.

Сидим за столом часа два. Взрослых никого нет, мы сами, как настоящие взрослые, в настоящем доме, за настоящим столом. И можем говорить о чем угодно. Дмитрий совсем самостоятельный. И мне, и Лягве, и Витьке завидно. Нам хочется хвастаться чем-то, и так получается, что мы начинаем безбожно врать. Лягва вдруг сообщает, будто отец его не только плавал на пароходах, но и летал на самолете, спускался в тыл врагов на парашюте. И ему дали восемь орденов.

— Он сто раз прыгал на парашюте из самолетов! — заявляет Лягва и берет из миски картофелину.

Я вдруг зачем-то говорю, что мой отец тоже жив… Вчера прислал письмо: ему дали десять орденов. Скоро он вернется домой и будет работать начальником всего города. Даже милиция, и военный комендант, и прокурор станут ему подчиняться…

Если б девушки не было, мы, пожалуй, и не врали так. Но она слушает, качает головой. И мне кажется, она на Лягву больше внимания обращает, чем на меня, потому что он в новенькой и красивой матроске.

Наконец мы заврались так, что делается неловко.

— Надо домой идти, — говорю я, — завтра рано вставать.

Дмитрий провожает нас.

Через неделю — в школу. Мы с Витькой предупредили хозяек: с первого числа стадо распускаем. Они повздыхали, но ничего не поделаешь. В какой класс мне поступать? По возрасту надо в четвертый. Но я два года не учился. Витьке тоже надо в четвертый. А Лягве в пятый.

Мама и Вера Александровна долго обсуждали школьный вопрос. Они решили: я буду ходить в третий класс, а Дина в четвертый. Собственно, я и совсем могу не учиться. Меня в школу не тянет. До октября попасли бы коз. Зимой бы ездили в лес за дровами. Да мало ли дела найдется! Но мама и Вера Александровна каждый вечер толкуют про ученье. Из их разговоров я усвоил, что тех, кто не учится в детстве, никто не уважает. Например, золотарь Ушка, который по дворам чистит уборные. Он никогда не учился. И читать не умеет. От него и жена куда-то скрылась. И живет он один в маленькой хатке в пригороде. Часто валяется пьяный на улицах. Люди не обращают на него внимания. «А, это Ушка!» — говорят они.

Да и в голосе мамы я ни разу не уловил нотки сомнения: учиться мне или нет. Так что в школу ходить надо. Обидно, что Динка будет на класс старше меня. Как пить дать задаваться начнет.

Мария Игнатьевна писала в Москву. Оттуда прислали ей посылку с тетрадями, перьями, карандашами. Все это она разделила между нами троими. И Дине дала тетрадок. Мария Игнатьевна познакомилась с мамой, часто бывает у нас. Вдвоем они были у Клавдии Ильиничны. Не знаю точно, но мне кажется, они сговариваются в чем-то против нас. Часто при моем появлении в комнате мама и Мария Игнатьевна умолкают, делают вид, будто увлечены шитьем.

— А вы вчера ходили на огород? — скажет Мария Игнатьевна. И рассуждают на эту тему. Пусть сговариваются. Мы ничего не замышляем опасного.

Один есть секрет: Лягва пойдет не в пятый класс, а в третий. Витька тоже в третий. И мы втроем будем сидеть за одним столом. Никто из мальчишек не посмеет задаваться.

Леонид Николаевич тоже стал заводить речь про ученье. В мире нет ни одного знаменитого генерала, летчика, разведчика, танкиста, который бы не учился. Ленин был круглым отличником.

— А вы как учились? — спросил я.

Он прищурил левый глаз. Посмотрел на Марию Игнатьевну.

— Я хорошо учился. Правда, отличником не был, но учился хорошо…

7

Утром первого сентября мама разбудила нас с Диной пораньше. Я надел приготовленные с вечера брючки, белую рубашку и красный галстук. Накануне я подстригся, парикмахер оставил мне чубчик. Смотрюсь в зеркало. Вижу себя каким-то новым, интересным. Темное от загара лицо, белая рубашка, красный галстук мне нравятся. Сажусь пить чай. Сестра в коричневом платье и в черном переднике. Мама впервые заплела ей косички с голубыми ленточками. То ли я не присматривался к сестре раньше, то ли она изменилась за одну ночь? Она какая-то незнакомая: шея вроде длинней и тоньше, глаза большие. И кожа на шее какая-то прозрачная. Видны синие жилки, прежде я их не замечал.

— Тебе хочется в школу, Дин?