Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 35)

— Ой, мама! — кричит женщина из кузова.

Полицейский бьет ее кулаком. Васюра бежит в дом и выводит оттуда седую старушку в синем капоте. Ее я знаю — это старуха Пупкиных. Они евреи. У них есть совсем маленький мальчик и девочка немного постарше. Немец из кабины крикнул что-то Васюре. Тот оставляет старуху и бежит в дом. «Ах, подлец! Ах, негодяй!» — шепчу я, и дальше с языка срываются сами собой такие ругательства, которые я выучил от Лягвы, но произносить их всегда боялся. Васюра появляется у машины, разводит руками и лезет в кузов. Машина уезжает.

Этой ночью от реки доносятся выстрелы. Вначале слышны залпы. После каждого залпа гремят одиночные выстрелы.

К нам никто не пришел. Офицер явился под утро пьяным. Потоптавшись на кухне, он останавливается в наших дверях и что-то долго говорит. Глаза у него то широко раскрываются, то щурятся, и голова трясется. Потом он кричит, машет кулаком. Если он бросится нас бить, я убью его. Пальцы в кармане давно вспотели, сжимая длинный острый осколок от бомбы, похожий на маленький кинжал. Можно и отсюда его убить. Пулей из рогатки попасть в висок — и он свалится. Пусть сделает шаг, только один шаг. Из рогатки даже лучше. Главное — не промахнуться. На таком расстоянии не промахнусь. Для верности заложу в кожеток маленькую пулю от пистолета. Рука вытаскивает рогатку. Страх исчезает. Офицер снял фуражку и машет ею. Это хорошо, теперь вся голова открыта. Если б еще и Лягва сидел рядом! Он тоже метко стреляет. На улице слышатся шаги. Какая-то возня. Кто-то хрипит. Шаги удаляются. Офицер закурил сигарету и, пошатываясь, уходит к себе. Тихо…

Прошло несколько дней. В городе похватали евреев. На заборе около горсовета расклеено множество объявлений. Козыря стали отпускать из дому, и теперь мы все четверо топчемся около каждого объявления. Козырь выше всех. Он читает вслух. В одном объявлении говорится, чтобы жители явились в полицию и зарегистрировались. Сроку дается три дня. Кто не зарегистрируется, будет расстрелян. В этом же объявлении сказано, чтобы евреи тоже явились на регистрацию. Это непонятно: ночью похватали их, а теперь приказывают регистрироваться. Рядом с этим объявлением плакат, на нем изображено лицо худого человека с маленьким чубчиком. Глаза у человека выпуклые и смотрят на букеты цветов, которые бросают в воздух женщины, стоящие на тротуаре.

— Это Гитлер, — шепчет Козырь.

Лягва отходит от забора, оглядывается. Делает прыжок, срывает плакат и сует за пазуху. Ноги уносят нас прочь. На берегу реки Гитлера сжигаем…

Наступает такое время, что днем совсем не вижу своих товарищей: наша новая соседка тетя Аня, я, мама, Дина и Вера Александровна ходим собирать колоски в поле. Первое время ходим собирать к лесу. Позже немцы запретили ходить туда: под кустами орешника на опушке обнаружили трех убитых солдат. Теперь ходим за кирпичный завод в степь. Там даже кустов нету. В полдень, когда солнце сильно печет, спрятаться некуда. Стерня колючая. Ходить нагнувшись утомительно. А ползать на коленках — колени болят от твердых сухих комков земли.

Если попадается не кошенный клочок ржи или пшеницы, забегаю в желтую сухую солому и быстро «выполняю норму». С поля приходим к закату солнца. Немного отдыхаем. Потом колоски складываем в один мешок. Завязываем мешок и колотим его палками. Намолотив зерна и просеяв его, мы парим зерно в кастрюле или мелем на ручной мельнице. Из муки мама варит колобки, которые с постным маслом кажутся вкусными.

Кончаются походы за колосками совершенно неожиданно. В этот день мы пошли далеко за кирпичный завод. Было жарко. Я часто пил воду из бидона, который носил с собой. После обеда я отделился от женщин и за оврагом увидел целую кучу необмолоченных снопов. Примостившись на коленях, принялся торопливо целыми пучками обрезать колоски. Послышались крики. Я оглянулся и никого не увидел. Крики снова повторились. Прострочила автоматная очередь. Далеко-далеко, где виден блестящий изгиб реки, показались фигуры людей. Я сразу заметил телеги, которые направлялись прочь от реки. Послышались одиночные выстрелы. Люди догнали телеги, и телеги понеслись. Вскоре они пропали за холмом. Мама покричала на меня, и мы поспешили домой. А вечером Васюра объявил по всей улице, что за город никто не должен выходить даже днем.

— Кто пойдет — сразу же пристрелят, — сказал он, собрав женщин у нас во дворе.

Мне очень хотелось стрельнуть из рогатки в висок Васюре. Но мне жалко маму — расстреляют и меня и ее.

11

Окна в комнате Лягвы раскрыты, темных занавесок нет. Сам Лягва ходит туда-обратно от окон до крыльца. Губы у него шевелятся. Я вышел из-за сарая минут пять назад. Хотел напугать его, но, увидев, как он мечется, сразу раздумал. Вчера вечером Лягва был у меня. Принес трусы, сшитые из чертовой кожи. Так называется очень прочная материя черного цвета. Лягва говорит, что даже если зацепиться этими трусами за сук и повиснуть, то они не порвутся. Сшила нам всем трусы мать Козыря. С Лягвой мы договорились сегодня утром надшить карманы, чтобы в них входило много всего, и я чуть свет прибежал к нему.

Остановившись под окном, Лягва берется за подоконник, заглядывает в комнату и сразу отпрыгивает. Подхожу.

— Лягва, ты чего?

Он вздрагивает. Увидев меня, садится на землю.

— Мать померла.

— Когда?

— Ночью. Сейчас зашел, а она лежит на полу.

— А может, не померла?

Он смотрит на меня.

— Померла. Вон где солнце, а она молчит, и не слышно, как дышит. Может, ты зайдешь в комнату?

То, что Лягва боится зайти сам, удивляет меня. Он ничего не боится. Стою молча.

— А ты сам не ходил?

— Нет… — Лягва утирает кулаками глаза и размазывает по лицу грязь. Он плачет.

— Ты только постой у двери, Борька, — просит он. — К ней не ходи, только послушай: дышит или нет.

Вхожу на крыльцо. Открываю дверь. На середине комнаты останавливаюсь.

Стараюсь не смотреть на серое вздутое тело с черным лицом, слушаю. Тихо.

Тик-тик-тик-тик — стучат на стене ходики. Прислушиваюсь к их тиканью, часы неожиданно останавливаются. Стараюсь не дышать. Голова начинает кружиться. Выбегаю вон.

— Не дышит, Лягва.

Он уже не плачет.

— Как будем хоронить? И где?

Что сказать — не знаю.

— Сходим к соседке?

Он кивает.

Соседка выслушивает нас и кричит в другую комнату:

— Николай, Варвара померла! Петька пришел.

Из комнаты вышел маленький старичок в длинном пиджаке и совсем лысый.

— Нонче, что ль, померла, Петька? — спрашивает он.

— Ночью. Я спал в сарае и не знал, как она померла.

Соседка сходила к Лягве. Вернувшись, достала из-под лавки большой таз, взяла ведро с водой.

— Ты, Николай, сходи до Бухвостова, возьми конячку… Варвара-то расплывается. Гляди и до кладбища не довезем… А вы идите, идите, погуляйте…

Уходим в огород и ложимся под кустом смородины. Во двор проехал на телеге старичок. Николай и с ним старик, обутый в сапоги и одетый в рваную тужурку. Когда стали выносить труп, завернутый в одеяло, Лягва вскочил, посмотрел на приседающих от тяжести стариков и убежал подальше в огород. Там он упал в траву.

— Петя! Петя! — зовет соседка.

— Молчи, — шепчет Лягва, — я не пойду на кладбище.

Мы долго лежим в огороде, ни о чем не говорим. Я вспоминаю, что маленький ребеночек, которого я раньше видел в доме у Лягвы, тоже умер и Лягва с матерью хоронили его. Потом мы встаем и отправляемся к Витьке.

У Витьки живет немецкий офицер. В дом поэтому мы стараемся не ходить, свистим обычно из кустов крыжовника. Витька всегда появляется после первого свистка. Сегодня свистим несколько раз — Витьки нет. Настораживаемся: из комнаты донеслось не то повизгивание, не то пение. Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочил Витька. Чья-то рука тут же ухватила его за шею и втянула обратно в дом.

— Ой! Я не брал! Я не брал, дяденька! — кричит Витька.

Слышатся шлепки. Подкрадываемся к окну. Кто может колотить Витьку? Дверь снова распахивается. Опять Витька вылетает на крыльцо, рука снова хватает его и затягивает обратно. Похоже, будто Витька привязан к руке и она то нарочно отпустит, то снова притянет. Заголосила Клавдия Ильинична:

— Витенька, скажи правду! Он не мог взять! Витенька, ну скажи!

— Я не брал! Я ничего не брал! — вопит Витька.

Он вопит очень громко и пронзительно. По воплям понимаем, что Витьке не очень больно и что он действительно в чем-то виноват.

— Витя, может, ты кому-нибудь отдал?.. Скажи, Витя!

— Я не брал ничего!

Из дома вышел офицер. Он в сапогах, в брюках и в майке. Скрыться не успеваем. Прижимаемся к стене. Офицер чем-то рассержен. Он быстро проходит по дорожке, что-то бормочет и взмахивает руками. Дойдя до огорода, он резко оборачивается, спешит обратно в дом. Заметив нас под окном, останавливается. Мы с Лягвой не можем шелохнуться. Перегнувшись в пояснице, офицер смотрит внимательно на нас. В горле у него что-то прохрипело. Бежать нам некуда. Офицер хватает нас за уши и тащит в дом. Толкнув обоих в угол, заперев дверь, офицер берет со стула ремень. Клавдия Ильинична падает перед ним на колени.

— Ребятки, — плачет она, — Боря, Петя, вам давал Витя наган? Скажите правду — где он? Принесите, ребятки!.. Отдайте этому нехристю! Боренька, ну скажи! — Ее заплаканные глаза в ожидании смотрят на меня.

— Тетя Клава, мы ничего не знаем! Мы ничего не видели! Честное ленинское и ком… Зачем он нам?