Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 36)
Лягва заголосил, нагнув голову. Один глаз у него прищурен, второй зорко следит за ремнем.
Неожиданно немец кричит что-то, топает ногой, ударяет ремнем по столу и садится на стул. На нас не смотрит. Не поднимая голов, выходим осторожно из комнаты. В огороде дожидаемся Витьку, но его нет. В доме тихо. С улицы прошла Зоя. Потом она появляется с корзиной.
— Зоя, что с Витькой? Позови его, — шепчу я.
— Его в погреб посадил немец, — говорит она сердито. — А ну убирайтесь отсюда!
— Зоя, мы ничего не брали и не знаем ничего! — говорю я.
— Ну вот — не знаем, а Витька будет теперь сидеть в погребе, пока не скажет всю правду.
Неужели Витька на самом деле стащил пистолет у немца? Чем же это кончится?
Зоя нарыла картошки в корзину и опять прогоняет нас:
— Уходите, и больше чтоб вас не было. Идите к себе!
Мы смотрим на нее и не уходим. На крыльце показался немец. Он уже в кителе. Видно, что кобура пустая. Проходит к калитке. Исчезает за ней. Пробираемся в коридор. Крышка погреба на замке.
— Витька, Витька! — шепчу я, приложив губы к щелке.
Под крышкой что-то брякнуло.
— Завите… в уоорной… у… щике, — доносится непонятный шепот из погреба.
— Не пойму, Витька!
— Заберите в уборной из ящика…
Через две минуты мы в уборной. Моя рука лезет в ящик для бумажек. Пальцы нащупывают холодный, тяжелый предмет. Сую его в карман. Выбегаем. Мелькают кусты, стебли кукурузы. Пересекаем одну улицу, вторую. Вот двор бабушки Вари. Забираемся на чердак полуразвалившегося сарая.
— Ну-ка, покажи. — Голос у Лягвы дрожит.
— Совсем новенький…
— Заряжен?
Нажимаю узкую скобочку в рукоятке — обойма полна патронов. Изумленно смотрим друг другу в глаза.
— Не врать, не обманывать, не предавать!
— Не врать, не обманывать, не предавать!
— Дай подержать, Борька…
— Ты стрелял когда-нибудь?
— Нет.
— Я стрелял, — вру я. Вру потому, что знаю, как стрелять, — давай покажу…
Оттягиваю верхнюю часть и отпускаю.
— Теперь в дуле патрон. Только нажать — и выстрелит.
— Пошли в погреб! Стрельнем!
В сырой темноте погреба на секунду вспыхивает пламя, руку подбрасывает вверх, и кажется, что не я выстрелил из пистолета, а что-то взорвалось в руке. В ушах звон. Выскочив на воздух, осматриваемся. Тихо. Забираемся обратно на чердак и прячем пистолет в соломе в самом темном углу. Весь план дальнейшей нашей жизни становится ясным. От волнения мы даже говорить не можем. Лежим не шевелясь и молчим. Прикасаюсь ладонями к щекам, по телу пробегает судорога. Глубоко вздыхаю…
Лягва шепчет:
— Только еды натаскать надо…
— Надо.
— В какую пещеру пойдем?
— В самую дальнюю, в Никитин овраг.
Обсуждаем подробности плана. За несколько дней нужно принести в лес запас еды, одеяла и чего-нибудь теплого.
— Еще бы достать оружия.
— Достанем где-нибудь.
— Витьку надо как-то выручить.
— Ночью откроем, и все. Ключи от замка висят прямо там, на гвоздике.
Спускаемся на землю.
— Сходим к нам, — говорит Лягва…
Калитка у Лягвы открыта. В комнате мы застаем женщин, которых я прежде никогда не видел. Одна маленькая, толстая. Расставив короткие толстые ноги, она роется в сундуке. Вторая похожа на Лягвину мать, какой я ее помню до болезни. Эта вторая достает из комода и складывает на столе стопкой белье.
— А, заявился, — говорит она, взглянув на Лягву, — мать не проводил до могилы, дом бросил…
Лягва нахмурился:
— А вы чего здесь роетесь, тетя Даша?
— Вон, видишь, как с родной теткой разговаривает, — обращается тетя Даша к толстой женщине, — теперь помучаюсь с ним…
— Яблочко недалеко падает от яблоньки, Даша, — пищит толстоногая, бросив на стол черные новые сапоги, — но господь даст, при новой власти обломаешь его, Дашенька. Вот и школу, говорят, открывают. Теперь, как прежде, — розгами отходят несколько раз, так и поумнеет.
Нахмурившись, Лягва идет по комнате. Смотрит на толстую женщину, заглядывает в лицо тети Даши.
На столе несколько стопок белья, ботинки, туфли, какие-то тряпки и узелки. Послышался скрип колес, мужской голос, покрикивающий на лошадь. В дом вошел мужик с кнутом в руках. Лицо у него большое, бородатое. На ногах густо помазанные ваксой сапоги.
— Сносить, что ли, Даша? — спросил он.
— Сноси, сноси, Матвей. Посуда на кухне, узлы в коридоре сложи… Да поедешь — Петьку захвати. Он тебе поможет.
Вспоминаю: где я видел этого мужика? Кажется, на базаре. Мужик прошел к столу, взял сапоги, повертел их, помял в руках и положил.
— Это, никак, Федора, — проговорил он.
— Езжай, езжай, Матвей, — сказала тетка, — дотемна поспеть надо.
Мужик вынес узлы в коридор, поставил в углу комнаты ящик с посудой.
— Петька, поехали со мной.
Лягва переступил с ноги на ногу. Не поднимая головы, прошел на крыльцо. Оглянулся на меня, прыгнул с крыльца и помчался в огород. Шмыгаю между стеной и ногой мужика.
— Живодеры, предатели! — кричит Лягва, остановившись за садом. Хватает сухой ком земли и швыряет в окно. Звенит стекло. Догоняю Лягву на следующей улице. Куда мы бежим — не знаю. Но вот река, падаем на песок у самой воды. Лягва смотрит в сторону города. Он не хнычет, а слезы текут и текут из глаз…
Пролежали мы долго, много разговаривали и отправились к нам хоть чего-нибудь поесть.
Теперь Лягве дома жить нельзя. Оказывается, всю жизнь мать его со своей сестрой ругались и друг к другу не ходили. Муж теткин еще до немцев вернулся из армии домой и сидел дома на чердаке. Сообщив мне это, Лягва сказал:
— Ты, Борька, не думай, что я знал про это тогда, я потом узнал…
В первую ночь Лягва ночует у нас, вторую у себя на огороде. С вечера он мне ничего не сказал о своих замыслах и, когда стемнело, исчез. Потом он рассказал, что пробрался в сарай бабушки Вари, взял пистолет и полночи просидел за сараем у себя во дворе, дожидаясь, когда тетка или дядька пойдут в уборную. Они не шли, а Лягва неожиданно заснул. А проснувшись, убежал в сарай бабушки Вари и там пробыл до утра. На другой день мама как следует отругала Лягву, и он не обиделся. Сказал маме, что ночевал у себя в сарае и, если еще будет там ночевать, обязательно предупредит нас. Мне кое-как удалось уговорить Лягву, чтобы он не стрелял из пистолета в своих родственников. Договорились, что мы просто дом подожжем без всякого шума…
Прежде я боялся ночью ходить куда-нибудь, а теперь не боюсь. Одно окно у нас не закрывается ставнями, смотрит оно в маленький закоулок между нашим домом и соседним. В этом закоулке сложены дрова, принадлежащие Нижнихе. Если забраться на дрова и приставить к стене сучковатое бревно, по нему можно залезть к нам в комнату через окно. Собираясь ночью идти куда-либо, мы ложимся спать пораньше и лежим спокойно, пока мама и Дина не уснут. Когда они засыпают, мы кладем под одеяло мешок с травой, мою зимнюю куртку и вылезаем через окно во двор. Сначала Лягва один уходил ночью.
Шепнет на ухо: