Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 34)
— Я не предатель, — бормочет Валерка.
— Пошли с нами.
Он оглядывается на подъезд.
— Куда?
— Пошли. Там увидишь.
Вчетвером семеним по тротуару. Ныряем в первую открытую калитку. В этой части города все огороды и сады нами исхожены. Везде имеются наши тропинки. Через полчаса сидим в наиболее безопасном из ближайших мест — в саду одинокой старушки. Сад зарос травой, между яблонь грядок нет. Сколько мы ни ходили в этот сад, старушка нас ни разу не гоняла. Она в дальние углы сада не ходит. Наш пленник явно испуган, хотя рогатки мы сунули в карман. Гляжу на причесанные влажные волосы, на длинные чулки. В коричневых новых туфлях красные шнурки.
— Ты русский или немец? — сам по себе выскакивает из меня вопрос.
— Русский.
— Откуда вы приехали?
— Где вы жили? — вставляет Лягва.
— В Смоленске.
— Чего же вы предателями стали?
Молчание.
— Мы не предатели…
— А кто же вы?
— Большевиков разбили, и теперь немцы установят свою власть.
— Твой отец старый буржуй?
Пленник качает головой.
— Мы приехали сюда, потому что здесь наших три дома. Этот, в котором живем, наш. Икрины знают про это. И на Ленинской большой дом тоже наш.
Беседа длится долго. Выясняем, что отец Валерки переехал сюда из Смоленска ради домов, которые у его отца отобрали после революции.
— Значит, он буржуй, — говорит Лягва, — а ты кем хочешь быть? Буржуем или советским?
— Не знаю. Меня отец будет бить.
— А тебе сколько лет?
— Десять. Скоро одиннадцать будет.
— Для начала мы тебя запрем в ящике, — говорю я, — просидишь там ночь…
Что дальше делать с ним — не знаю. Об этом нужно подумать.
— Кричать лучше не кричи — толку мало… Родителей у нас нету, и мы никого не боимся.
Пленник оглядывается в испуге.
— Лучше я вам что-нибудь принесу, — просит он, — могу и хлеба, и конфет… И сегодня нельзя будет ходить ночью. Как стемнеет, всех будут ловить на улицах… и евреев…
— А ты откуда знаешь?
— Да. Будут, — говорит он как будто сам себе, глядя в землю, — и коммунистов сегодня переловят.
Я встаю. Нужно что-то предпринимать. Нужно бежать домой и сказать маме.
Витька требует, чтобы Валерка поклялся ничего не рассказывать про нас отцу и ровно через три дня утром пришел к базарной площади.
Валерка не знает нашей клятвы. Витька учит его:
— Говори со мной: честное ленинское и коммунистическое всех вождей… повторяй.
Валерка, запинаясь, повторяет.
— …что я предателем не буду…
— …что я предателем не буду…
— …что о вас не скажу никому ни слова…
— …что о вас не скажу никому ни слова…
— …и что если я проговорюсь дома, то выбейте мне глаза из рогатки.
Молчание.
— Повторяй!
Пленник повторяет. Исчезаем в кустах.
Мама выслушивает меня внимательно.
— Откуда узнал, Боря?
Вру:
— Подслушал около полиции. Полицейские разговаривали, а я подслушал.
Мама торопливо накидывает большой черный платок и уходит. Возвращается через час.
— Боренька, сегодня больше никуда не бегай.
— Хорошо. Только на веранду.
Дина из дому почти никуда не ходит. Она где-то раздобыла толстую книгу и читает ее.
— Про что в книге, Дин?
Голубые глаза смотрят на меня не мигая.
— Про болезни.
Должно быть, она решила дразнить меня. Отбираю книгу, просматриваю — действительно про разные болезни, и с картинками.
— Где ты взяла?
— На чердаке.
За окнами кто-то тяжело пробежал. Ставни закрыты, и потому ничего не могу подсмотреть. Проехала машина. Совсем близко прогремел выстрел.
— Началось…
Мама ложится у стены на полу. Дина садится рядом с ней. Офицера дома нет.
Выбегаю на веранду. Отсюда видна только набережная улица, за ней река, взорванный мост, луг, а за лугом лес и левее роща. Солнце садится. По набережной проехала машина и остановилась около дома Гвоздевых.
— Мама! — кто-то кричит на улице.
Слышны оханья, крики. Не выдерживаю и скатываюсь по порожкам во двор.
Васюра и полицейские втаскивают в кузов машины какую-то худую женщину с растрепанными волосами.