Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 51)

Было это ночью. С востока нагнало дымного воздуха. Луна освещала лицо Никитина. В голосе его было столько решительности, что Ольга Петровна испугалась.

— Я отравлюсь, слышишь, Дмитрий, — она села, освобождаясь от его рук. — Ты меня хочешь в какую-то яму загнать. Я должна все обдумать. Я пожилая женщина, пойми меня! Я губить не хочу тебя! — почти кричала она, представив, что он объявит в столовой об их женитьбе. — Пусти меня, пусти! — И она заплакала.

Никитин успокоил ее. Поклялся, что будет ждать, когда она сама все обдумает и решит.

Они лежали на сене. Она сообщила о сдаче-приемке цеха спекания, что приняли цех июнем месяцем и что сегодня в четыре часа подпишут акт.

— Ты уедешь с Мамонтовым и Софьей?

— Конечно, Никитушка. Надо. Вернемся, я все расскажу тебе. И вот что, Никитушка: в комнату ко мне больше нельзя ночью. Понимаешь?

Он не понимал.

— Не нужно, миленький. Я ночью сюда приду. А ты на дороге подождешь. Хорошо?

Он согласен был на все.

— Если голова не будет болеть. Что с моей головой стало, просто не знаю, — шептала она. — Да и этот Егорыч вечно и постоянно следит за мной. Так бы и стукнула его чем-нибудь тяжелым. — Она засмеялась, представив, как трахнула бы старика. — Ну, пора, милый. Сейчас Кесарь трезвонить к обеду будет.

Она быстренько оделась, прибрала волосы. На руках Никитин вынес ее из ельника. Ольга Петровна, зная, что он долго не будет отпускать ее, выскользнула. Помахала ему рукой. О том, что пришли в дом Белкин и Иглин, она не сказала. Никитину хотелось пообедать в доме отдыха. Но сегодня он еще не был в Покшееве и Вязевке. «Где-нибудь поем», — решил он, отвязал Зайца, вскочил на него. Еще слыша запах ее волос и тела, направил Зайца к просеке.

12

Прежде о начале обеда Кесарь возвещал, потряхивая в руке старинный колокол размером с литровую банку. Потом кто-то прикрепил колокол к каланче. К языку его привязал рыболовную жилку, протянул ее в кухню. Ровно в половине второго мелодичный звон разносился по округе. По воде звук разносится далеко, и в Вязевке старухи, хотя и знали, где это звонят, крестились.

Иглин и Белкин не вышли к обеду, они крепко спали. Строители на этот раз пообедали молча и быстро. Узнавший новость Челистов глотал, почти не прожевывая. И все бросал огненные взгляды на Мамонтова и Софью Петровну. Прикидывал, какая прогрессивка будет за три квартала. Помесячно тоже будет прогрессивка. А за досрочную сдачу цеха должны быть премиальные. Но ежели плановики в тресте оформят сдачу цеха поэтапно — поквартально, то и квартальные премии должны быть! Это же куча денег! У Челистова голова шла кругом. Покончив с обедом раньше всех, он залез в машину и сидел там. Думал.

Все трестовские уехали. Остался один Бякин. Мамонтов помог забраться в машину Софье Петровне и Филковской. Они бы могли потесниться чуть, и Бякин сел бы. Но Степан Антонович захлопнул дверцу и сказал:

— Ты, Бякин, оставайся здесь, а то гаишники задержат, опоздаем к подписанию. За старшего здесь будешь. Вечером вернемся, уедешь домой. А пока отдохни. Ты устал.

Бякин кивал. Нечто похожее на улыбку застыло на его лице. Но серые глазки помутнели и были прищурены. Через стекло дверцы он видел голые колени, нежную щеку и желтоватые волосы Филковской. Он возненавидел ее в ту минуту. Такого унижения он не ждал. У Бякина похолодела спина, мускулы напряглись и застыли, Мамонтов уселся рядом с шофером.

— Поехали, Коля, — спокойно произнес он.

И машина уползла к дороге. Минуты три-четыре Бякин стоял неподвижно. Прошел на открытую верандочку. Вдруг так трахнул кулаком по столу, что проломил его. Боль в руке, кровь в ссадине вернули его к действительности.

— Скворцова! — заорал он. — Паня Скворцова! — Но Пани не было в доме.

Прибежала из бельевой Матрена.

— Где аптечка у вас?! — загремел Бякин.

Матрена не сразу поняла его.

— Где бинт у вас? Есть у вас аптечка?

— А вот, желанный, вот у нас в ящичке все, — сообразила Матрена, увидев царапины на руке начальника.

Ящик с аптечкой висел на стене рядом с бельевой. Матрена быстро и ловко смазала ссадину йодом, перевязала руку Бякина.

На кухне шла послеобеденная уборка. Бякин проверил, когда сотрудники дома отдыха были на медосмотре. Оказалось, что накануне, и он остался доволен. В котельной он застал Егорыча, шуровавшего кочергой в маленькой топке допотопного котла.

— Это же зачем в такую жару топить? — спросил Бякин.

— По велению Мамонтова. Вашей Филковской озера мало, — с готовностью произнес Егорыч, уловив в голосе заместителя Мамонтова неудовольствие. — В озере париться можно, а ей, видите ли, волосы промывать требуется под душем.

— Что за разгильдяйство, — проговорил Бякин. — Зачем же переводить дрова и уголь? Не понимаю. Степан Антонович сам тебе велел?

— Самолично. Перед обедом созвал меня с каланчи и приказал.

— Прекрати это дело. Об экономии, понимаешь, пишут, говорят, а здесь — пожалуйста! Подогрел немного, и довольно. Тебя когда инструктировали по технике безопасности?

Егорыч не понял и молчал.

— Завтра к одиннадцати дня явись в трест. В отдел главного механика. Вот записочка к главмеху. Пусть проинструктируют. Непременно. А кто за водонапорной башней наблюдает? — спросил он, отлично зная, что за башней следит отдел главного механика треста.

— Ваши люди. Одноглазый такой наезжает сюда. Вот как песок с водой пошел, он приезжал сюда. Наладил эти самые фильтры. Дак не топить боле?

— Не надо.

Егорыч с удовольствием закрыл топку. Подмел возле нее.

— А где эти отдыхающие, сегодняшние? — спросил Бякин.

— Должно, спять. Сказали, заблудились, в болотах были. Четверо суток блудили.

— Пьяные они?

— Не приметил такого. Только уставши очень.

За котельной лежали жерди, приготовленные Егорычем. Он принялся их обрезать по размеру, заострять концы. Бякин спросил, для чего жерди.

— Грядки обнести. Ягода поспеет скоро. Ваши бабы с ребятишками нагрянут… Чтоб не потоптали.

Бякин взял ножовку, подержал. Постоял среди двора. Поднявшись на второй этаж, толкнулся в дверь Мамонтова. Она была заперта. Верандная дверь тоже была заперта. Он постоял, облокотившись на перила веранды, глядя на лес и во двор. Было тихо, ни души. Егорыч стучал топориком за домом. Бякин достал из кармана связку ключей. Один из них подошел к замку балконной двери комнаты Мамонтова. Бякин скрылся в комнате. Через минуту он выскользнул из нее, поспешно запер. Постоял, навалившись на перила. И отправился к озеру. Разговор с людьми чуть смягчил его негодование. Окончательно успокоиться он не мог. «Бездельницу, гадину эту красивенькую повез, а мне места не оказалось, — думал он. — А Челистов, хитрец, недообедал, в машину забрался. Надо бы и мне так… Красивенькая сучка поехала… Что ей там делать? А он повез… Самсона я предал. Нет, я не предал. Я рассказал правду. Да. Я правду поведал. Все, как было… Красивенькая сучка… На Самсонове он может обломать зубы. Что он может сделать? Напишет его жене? Он может как-то сообщить всем в тресте об этой чернявой Катьке, а начнется битва за квартиры — тут-то все всплывет. Очередь на квартиры большая, а она без очереди хочет получить! Так-так… Но кто об этом знал. Я знал. Я, Бякин. Самсон меня сожрет. Он простой, но умен. Он отомстит мне. Скверно, гадко…»

На берегу загорали, играли в карты торговские женщины. Санврач Мордасова лежала в стороне от них под кустом и читала книгу. Бякин обозвал про себя картежниц кобылами, полную Мордасову коровой. Разделся и залез в воду. Он был зол на весь свет. Как и чем насолить бы Филковской, чтоб она завизжала от страха или негодования? Каталась бы на полу и билась бы лбом об него, не зная, как выкрутиться. Муж уехал от нее, а она весела и вечно хихикает. Сплетней какой-нибудь ее не взять, в тресте все знают: едва муж уехал, она вызвала в Кедринск мать. И при всей своей живости и красоте не блудит. Может, тайно? Узнали бы. Уж об этом бы узнали. Он плавал в теплой воде и страдал. Всю жизнь его обижали, а он никогда не мог отомстить обидчику.

Несчастным, каким-то изгоем он стал чувствовать себя с поступления в институт. Учеба ему не давалась. О чем толковали лекторы, преподаватели, он не понимал. Но посещал все лекции, все практические занятия. На первом курсе он проучился два года, на третьем — тоже два года. Из учебных комнат не вылезал. Особенно часто и подолгу сидел Бякин в учебной комнате рядом с деканатом. Декан и замдекана видели, что студент Бякин допоздна сидит за столом в этой учебке, обложившись книгами, лекциями. Какой-нибудь график напряжений в балке или в стержне, который другие строили моментально, не задумываясь, Бякин принимался строить раз десять. Раскрашивал его. И в конце концов оказывалось, что построен график неверно. А к товарищам он обращался не с открытым вопросом — мол, как вот это сделать, я что-то не понимаю, а говорил: «Ну, Николаев, а у тебя максимальное напряжение где получается?» Николаев начинал толковать, а Бякин, чтоб выудить истину и понять, начинал возражать и спорить. И в конце концов этот Николаев посылал его к черту. Либо пожимал плечами и молча уходил. Самолюбивый Бякин сводил брови, принимался опять рисовать график. А студенты посмеивались над ним, сторонились его. Искренности, казалось, в нем нет ни на грош. В глазах деканата он прослыл студентом усидчивым, дисциплинированным. И когда приносил справку о болезни, просил очередной академический отпуск, ему его предоставляли. А если в общежитии случалось какое-нибудь чепе, Бякин тайком доносил в деканат. Дипломный проект он писал два года. Наконец защитил, его направили в Кедринск.