Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 48)

Мужчины выпили, закусывали, и Митрофанов хвалил грибы. Деловитая угрюмость исчезла из глаз, и морщин на лице стало меньше. Гость поглядывал на руки хозяйки, на ее яркий передничек. Она зачем-то направилась на кухню и, едва вышла из комнаты, слышала, как гость проговорил тихо:

— Ну и ну, Василий Алексеич, — у тебя и жена! Неужто здесь такую встретил?

— Мы в одном институте учились, — ответил Филковский, разом простивший жене все прошлые ее проступки.

Он договорился с ней еще днем, что она подаст на стол и займется чем-нибудь у себя. А в столовую и заходить не будет. Но получилось так, что разговор за столом как-то не клеился. Рассказали по анекдоту, Филковский поведал, как рабочие его сегодня срочно тянули воздушку от промплощадки через железную дорогу. Очень спешили, потому что вот-вот должен был пройти архангельский поезд. И успели до него закрепить провода на столбах. И вдруг разговор застопорился: обоим было неловко. Потом Митрофанов сказал, что хотел бы сейчас повидать начальника отдела кадров Гуляшина. Это был выход из создавшегося неловкого положения. Гуляшин, пожилой, полный старик, жил через квартал от Филковских. Жену Филковский не хотел оставлять наедине с Митрофановым.

— Оленька, — сказал он, — я пойду за Гуляшиным, а ты, голубушка, съезди, пожалуйста, в магазин на площадь: там венгерское вино есть. Возьми пару бутылочек. А Иван Иванович пока телевизор посмотрит.

— Хорошо, — сказала Ольга Петровна. — Не скучайте, я быстренько, — улыбнулась она Митрофанову.

На остановке она долго ждала автобуса и вспомнила, что соседи их запаслись этим вином вчера к празднику. Она возьмет у них, а завтра отдаст. Так и сделала.

Гуляшин мылся в ванне. Нужно было ждать, когда он выберется из ванной, вытрется. Наконец старик вышел, сказал, что обсохнет немножко и минут через двадцать непременно придет. Филковский поспешил домой. В прихожей он замер, прислонившись к двери. Из столовой доносился голос Ольги Петровны. Она восклицала, смеялась. И с возмущением говорила:

— …А Фуритдинов, Иван Иванович, у нас здесь раз сто бывал. И кто бы мог подумать? Такой приличный, спокойный. Никогда не напивался. Вот здесь он всегда садился. Ну, от бухгалтера Маркинцева можно было ожидать. Он пил, бабник был такой, как и Пастухов. Представляете, однажды приходит к нам с какой-то молоденькой девицей. Хорошенькая. Филковского дома не было. Я думаю, да кого же это он привел, понимаете? А девица хихикает, и я поняла, кто она, и возмутилась. — Тут Ольга Петровна опять ударилась в импровизацию. Потому что тогда она не возмущалась, ей было любопытно. И гости около часа у нее сидели. — Я их выпроводила вон, понимаете? Ну а Пастухов, что ж… Ха-ха! Он, знаете, однажды вот тут присел на полу и заснул. До утра спал…

Филковский стоял в прихожей у двери. Колени и руки у него дрожали. Только сегодня в тресте он говорил Митрофанову, что давно подозревал Пастухова и Фуритдинова в чем-то нехорошем. И поэтому с ними никогда не общался. А теперь вылезло наружу, что он водил компанию с жуликами, принимал их у себя. И с Пастуховым был в дружбе… Все рухнуло. Он это понимал. В горле у него пересохло. Ему хотелось с воплем броситься в столовую, обрушиться с кулаками на жену, на эту предательницу. Но он и шага не мог сделать, боясь, что на самом деле не выдержит и ударит жену. А она говорила и говорила.

— Знаете, Иван Иванович, мой Филковский тогда очень испугался. Еще бы: вдруг бы Пастухов попросил пригласить его в суд, подтвердить, что никогда не видел, чтоб эти жулики давали ему деньги. Понимаете? И Васенька тогда в командировку уехал.

Боже, она уличает его в трусости, в том, что он боялся заступиться за человека, сказать правду боялся, чтоб только оказаться в стороне самому!

— Оленька, — простонал он слабым голосом, — ты принесла вина?

— Принесла, Вася, — откликнулась Ольга Петровна. — Пришел Гуляшин? Я тут рассказываю, как дело было.

У Митрофанова глазки сделались еще меньше, в них сквозила суровая угрюмость. Густые брови опустились. Он посидел молча минут десять, сказал, что сам навестит начальника отдела кадров, и ушел.

Филковский поспешно запер за ним дверь, и тут-то случилось страшное для Ольги Петровны. Она вдруг увидела перед собой перекошенное злобой лицо какого-то чужого человека.

— Мразь! — рычал он. — Дура! — Со всего размаха пощечина обожгла ее лицо. Казалось, в голове, в глазах что-то лопнуло. И тут же обожгло вторую щеку. И опять что-то лопнуло в голове. Она потом не помнила, сколько раз ее обжигало. С воплем она пробежала в свою спальню и упала на кровать.

Филковский ушел в заводскую гостиницу и около месяца прожил там. На работе внешне выглядел спокойным. Капля надежды оставалась в нем. Митрофанов казался ему топорно сработанным природой человеком. Вдруг Митрофанов воспринял слова Ольги Петровны просто как наивную болтовню? Но через месяц главным инженером треста назначили Лемехова Илью Николаевича, а через две недели Филковский уехал из Кедринска.

7

Софья Петровна и Филковская покачивались в плетеных креслах. В глазах Филковской опять стояли слезы. Но она улыбалась.

— Вот вам и муж, — говорила она, — вот вам и красивая пара, Софья Петровна. — Она рассказала только о том, как муж отхлестал ее по щекам. — Здешнюю любовницу его я знаю, — уже импровизировала она. — Но я ни за какие тысячи ее не назову. Убивайте меня, а не назову. Пусть. Ничего хорошего в ней нет: ни фигуры, ни лица, но разве мужиков поймешь? И еще у него в Тамбове была какая-то Нина. Я в столе нашла письмо от нее. Понимаете, порвано было на клочки. Я их склеила и прочитала. Господи, что она писала! Какая-то развратная гадина. Уверена, он к ней и уехал. Пусть. Ха-ха! — рассмеялась Филковская, удивляясь тому, как это ей совершенно неожиданно приходят в голову очень подходящие к моменту выдумки.

Софья Петровна то в упор и доброжелательно смотрела на Филковскую, то, будто разглядывая голубое небо, стену дома, бросала на Филковскую косой взгляд. В нем сквозили недоверие, строгость.

В очередной раз посмотрев открыто на Филковскую, Софья Петровна сказала с материнской озабоченностью в голосе:

— Ну хорошо, Ольгушка. Как ты говоришь — пусть. Пусть так получилось. Но почему ты замуж не выйдешь? Ведь время мчится.

— Не везет мне. Такая уж, видно, моя судьба. Не берут. А потом, знаете, Софья Петровна, мне мужики перестали нравиться. — Она вроде бы вдруг засмущалась. — Не хочу и видеть их. Мне, Софья Петровна, стали нравиться молоденькие. Это плохо?

— Ну-у-у, — протянула чуть ли не басом Софья Петровна, — ты же не старуха какая-нибудь, Ольга.

— Скоро тридцать.

— Кто же тебе нравится?

— Голубцов Сережа. Такой стройненький, чистенький, аккуратный.

Сергей Голубцов приехал в Кедринск после окончания техникума. Пять месяцев в ПТО, потом его перевели в производственный отдел треста.

Внизу зафырчал мотор машины. С лесной дороги вывернул на просеку трестовский «козел» и остановился. Из него торопливо вылез заместитель Мамонтова Бякин Станислав Георгиевич и бросился к дому. Взбежал на второй этаж, заметил женщин, но даже не кивнул им, исчез в комнате Мамонтова.

Софья Петровна поднялась.

— Что-то случилось, — проговорила она, глядя на дверь комнаты Мамонтова.

8

Заместитель Мамонтова Бякин почти ежедневно наезжал в «Домик лесника». Сообщал своему шефу трестовские новости. А когда новостей не было, он приезжал сказать, что ничего особенного в тресте не произошло, чтобы Степан Антонович не волновался. Всем знакомым Бякин едва кивал, приветствуя. Раскланиваясь с Софьей Петровной, непременно улыбался. Если Степан Антонович гулял, они вдвоем уходили в лес. Беседовали. Если Степан Антонович в комнате, Бякин непременно стучал, а тут он без стука ворвался в комнату. Мамонтов лежал на диване, читал газету. Бякин плюхнулся в кресло, обтянутое черным дерматином. Тяжело дыша, уставился на шефа. Дипломат и политик, Мамонтов ничем не выразил своего удивления. Хотя он понял — что-то случилось, и сердце у него екнуло. Он положил газету, сел, неторопливо пошарил ногами комнатные тапочки. Бякин таращил на него глаза.

— Ты откуда такой? — произнес Мамонтов и зевнул. — Собака тебя укусила, что ли?

— Цех спекания принимают, Степан Антонович! — закричал наконец Бякин, вскочил, ударил себя в грудь и сел.

— Кто это его принимает! — еще спокойнее произнес Мамонтов. Взял часы, нацепил их на руку.

— Да вдумайтесь, что я сообщаю вам, Степан Антонович! Принимают цех спекания. Всю ночь там комиссия. В шесть утра все печи прокрутили. Из министерства, из главка наехали. В четыре дня сегодня подпишут акт и протокол. Вот я и примчался за вами.

— Но на цехе кровля не готова, подстанции нет. Изнутри цех не оштукатурен еще, — говорил Мамонтов, что-то соображая.

— Ах, господи боже мой! Да вам говорят: принимают! Из министерства заказчика указание — принять! — зашептал Бякин. — Понимаете вы? И не июлем, а июнем месяцем, Степан Антонович! — взвизгнул Бякин и потер ладони. — Представляете? Июнем!

Мамонтов лениво потянулся к тумбочке, достал коньяк и минеральную воду.

— Выпей немножко и успокойся, — проговорил он и стал ходить по комнате.

Бякин выпил.

— Почему же утром мне не позвонили?