Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 19)
— Ты не захворал ли, Степушка? — спрашивала она.
— Нет, ничего, ничего, — торопливо ответил он, выскользнул за дверь. Долго просматривал местность из подъезда, примечая смутные ориентиры, прислушиваясь. Нагнувшись, проскочил в палисадник, оттуда в огород. И вздохнул только, оказавшись на соседней улице.
А молчание жены, надутые губы ее сбивали его совсем с толку. Нервы его были постоянно напряжены. Он решил порвать с Настей. Но оказалось, сделать это не так уж просто…
— Степушка, миленький мой, не покидай меня пока, — шептала она, сильными руками обнимая его шею. — Пожалей ты меня, сироту, сокол ты сердечный. Муторно мне, как ты не придешь, одна я несчастная!
Степан на этот раз был так ошарашен, что уйти быстро не мог. Он побыл у Насти еще с час. Умиротворил ее и тогда только удалился.
Вокруг стоял мрак осенней темной ночи. Но Степан то и дело зажмуривал глаза, тяжко вздыхал. Он чувствовал, что угодил как бы еще в один капкан. Шагая, он уже не думал о том, как хороши чужие жены. Соображал, как выбраться из капкана.
Проснулся он в двенадцатом часу. Разбудил телефонный звонок. С минуту держал руку над трубкой, не смея взять ее.
— Степан, — деловито сказала Алена, — часа в три сегодня шофер Митька с Покровской привезет жмых… Ты слушаешь меня?
— Да, Аленушка! — у него отлегло от сердца.
— Должно быть сто тридцать шесть плиток. Ты сосчитай. А то он, пьяница, на бутылку сплавит кому-нибудь.
— Обязательно, Аленушка.
— Картошку когда начнем копать? У людей уже убрана.
— Не у всех. Я сегодня начну. Быстро уберем.
— Как у тебя дела? — спросила она.
— Отлично.
Она глубоко вздохнула и положила трубку.
В добром настроении Степан позавтракал. Вымыл огромные дубовые бочки, в которые сливали привозимые с заводов молочную сыворотку и барду. Погода стояла тихая и солнечная. Он выпустил на крышу голубей. Мать вернулась от сестры с Набережной, и они принялись копать картошку. Ближняя к дому половина огорода была засажена белой картошкой, дальняя — красной. Мать и сын последнее время, когда оставались вдвоем и что-нибудь делали, чувствовали себя хорошо и спокойно. Картошка удалась в этом году, крупная, гладкая.
— Гляди, ма, — говорил Степан, выкопав очередной куст, — смотри, сразу половина цибарки!
— Богатый сегодня урожай, — говорила Пелагея. — Этот сорт привез после войны зоотехник Крыльцов из Нового Оскола. Нам дал тогда два ведра. Вся улица теперь засаживает таким сортом…
Схватив ведро, Степан бегом уносил его во двор, рассыпал картошку рядом с погребом, чтоб просохла. И бегом возвращался обратно.
24
В молодости Пелагея была бойкой, веселой и красивой. И Авдеич был удальцом. Хотя уродливые ребра и делали его кособоким, но ребятам спуску он не давал. В лапту играли, в лунку — он всегда верховодил командой, и его команда выигрывала. Стала молчаливой Пелагея, когда получила похоронные на сыновей. Поголосила, поубивалась, а потом, как и тысячи других русских женщин, вдруг решила, что бумаги ошибочные. Писарь перепутал с похмелья фамилии, адреса и ошибочно послал ей бумаги. Ведь сколько о подобных случаях рассказывали! Похоронки приходили, а мужья, сыновья возвращались! И Пелагея ждала сыновей. Никому не говорила, что ждет их. Боялась проговориться: ежели начнешь говорить о них, то уж непременно с ними случится беда. Порой сама себя уверяла: да не думай ты о них, убиты они, Петька и Сережка, не жди. А ждала. Держала при себе тайную надежду, молчала и ждала… Потом боялась, что Авдеича за что-нибудь арестуют и увезут.
Подрос Степан, за него стала бояться: вдруг натворит где чего? Или оговорят. Уж больно он простой, открытый. Как и Авдеич, никого не боится. Но вот он женился, и жена досталась ему хорошая: все в дом тянет, все для семьи. Одно огорчило Пелагею. Это то, что убрали печь, поставили голландку. Пусть светлей, просторней стало в доме. И комнатку ей и Авдеичу отвели уютную. Но без печи Пелагее стало как-то неуютно в своем же доме. И об этом смолчала, только повадилась чаще ходить к сестре своей Васильевне, в дом, где сама выросла. И там чувствовала себя спокойней. И когда наедине с сыном оставалась, тоже чувствовала себя спокойней.
— А что, Миля-бей мой, как на работе-то? — спросила мать, улыбнувшись, присаживаясь на ворох ботвы.
Но Степан надул щеки, правая бровь взлетела вверх. И мать заговорила о другом: о дочерях Васильевны. На днях они приедут из Курска с мужьями, уберут огород. Сад приготовят к зиме…
Ровно в три шофер Петька привез жмых. Степан открыл ворота, машина вползла задом во двор. Они носили жмых в сарай, складывали волнистые плиты на полках.
— Ты считай, — сказал Петька, — а то Алена твоя придерется.
— Ладно тебе, — сказал Степан. — Когда торговать сено в степь едешь?
— Да хоть в то воскресенье. Поедем?
— Давай. В Острожки сразу махнем. На моем тигре махнем.
— А цел он? Говорили, ты продал кому-то.
— Болтают. Зачем же продавать?
— В Курск-то уезжаешь?
Степан засмеялся.
— Болтают!
— А что с этим-то слышно, с кладом?
— А ничего. Так… Пугаешь своих сейчас?
Петька тоже держал четыре пары летных голубей.
— Нет. Нельзя. Стервятники зверуют. С выводками задержка у них вышла — и зверуют. У Фили из стаи степной кобчик галочку двухперую унес. И над самым домом схватил. По-за тучкой подобрался, камнем ударил и уволок. У Лямина двух пискунов в лес утащили. Обнаглели — страсть! Ну, едем в воскресенье?
— Договорились.
Ездить покупать сено в степные деревни было для Степана всегда удовольствием. Подбиралась компания. Степан прицеплял обе люльки к мотоциклу. Усаживались и неслись вдоль Турецкого вала в сторону Дона, до которого от города километров сто. В степи здесь много меловых холмов, которые называют горами. Множество оврагов. Деревни лежат в широких и длинных лощинах — они-то только и распахиваются. Остальное пространство никогда не пахалось — в июле все выгорает. Косят траву в июне и в сентябре.
Замечали на бугорке шалаш — там бахча. Арбузы сажают в лунках, и они зреют в траве. Выбирали арбузы и неслись дальше. Прежде справлялись о ценах на сено в правлениях колхозов. Потом находили знакомых мужиков, баб, которые еще в июне припасали где-то в степи стожки. Сколько смеху, разговору было. А как торговались, чтоб рассердить какую-нибудь женщину! Есть деревенька, где разговаривают и не по-русски, и не по-украински, а на смешанном хохлацком языке, который никто, кроме жителей этой деревни, не знает. А сами хохлушки — тоже нигде таких женщин нет. Сейчас она заливается хохотом, вдруг не понравится ей что-то, набросится на тебя с таким криком и гневом на лице, что, кажется, готова глаза выцарапать. А еще через мгновение опять смеется.
Степан заранее радовался поездке с шофером Петькой. Но арбузы на бахчах были уже убраны. Правда, нашли в траве парочку. Достали бутылку, уселись, выпили бодро, и Петька заговорил, подмигивая и ухмыляясь:
— Ну, Миля, расскажи, как там делишки с драгоценностями. Я ведь не болтун. А мы товарищи. Или забыл прошлое? Зажрался?
— Да, Петька, — ответил Степан умолящим голосом, прижав руки к груди, — ничего я не знаю! Ну, увидел пролом, сообщил, нашумел — и отстранили меня от дела! Худо мне, Петька!
Но Петька смотрел на него искоса, ухмылялся недоверчиво.
И Степан умолк. Что толковать!
И не получилось ни веселых разговоров, ни смеха. Так… Съездили, купили и вернулись молча домой.
25
Учиться Степан не поехал. Пушков и не намекал об учебе. Даже не разговаривал со Степаном. Валентина родила легко — девочку, редко бывала у Мильковских. Теперь Алена навещала ее. Как-то она спросила у сестры:
— Слушай, Валька, а как же с ученьем Степана?
— Не знаю, Аленушка, — ответила Валентина.
— Что же он, здоровый мужик, а получает девяносто рублей. Прежде играючись зарабатывал под двести!
— Подождать надо, Алена. Сейчас не до того. Александр Иванович мой все молчит. Надо ему с этим делом покончить. Теребят его! Никаких концов найти не могут!
— Может, напрасно мы все это затеяли, — задумчиво проговорила Алена.
— Ты о чем?
— А вдруг Степка и не годится в милицейские?
— Что ты! — удивилась Валентина. — Как же в область мы поедем? Подождем. Закроют это дело, все на место станет, и пойдет Степан учиться! Это я тебе говорю, Аленка!..
А в городе стало тише. Отпускники уехали. Огороды и сады давно убрали. Погода испортилась. Ветер с дождем метался по улицам и огородам, прибивая к земле опавшие листья. Все ждали мороза, снега.
Степан и внешне изменился — он похудел. На всех стал смотреть исподлобья. Ходить стал медленнее, заложив руки за спину. Соседи избегали разговоров с ним. При встрече здоровались и прибавляли шагу, будто очень спешили. Заговорят с ним о дровах, о скотине, об угле, о газопроводе, который протянули не вблизи города, а километрах в пятидесяти от него, — Степан слушает вроде внимательно, а сам смотрит сурово в глаза собеседнику. И собеседнику казалось, Степан подозревает его в чем-то. В отделении и дома он только и говорил об итальянской и американской мафии, о борьбе с ней. Если задавали вопрос, а он не знал ответа, отправлялся в библиотеку.
Однажды Зинаида Павловна посоветовала Степану обратиться за помощью к Евгению Милькову, столяру, что живет на Пархомовской.
— Женя давно такими вопросами интересуется, — сказала Зинаида Павловна. — Он и детективную литературу собирает. Давно уже. Попросите у него, он даст вам почитать из своей библиотеки.