Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 21)

Бухгалтер приехал полторы недели назад. В тот же день познакомился с зоотехником. Жена и дети зоотехника на лето перебрались на дачу в птицесовхоз. Сергей Иванович каждый вечер приезжал на двуколке домой, потому что у него самый богатый сад на улице, хозяйство. Оставлять это без присмотра нельзя. И почти каждый вечер зоотехник и Петр Ильич пили чай с настойкой и беседовали. Зоотехник говорун ужасный. В запальчивости может наговорить всяких дерзостей любому человеку. Васильевна вначале побаивалась, что постоялец может обидеться на него. Они поссорятся, будут скандалить. Но приезжий оказался степенным, сдержанным. Сухощавый, с седыми короткими волосами, он только посмеивался, когда Крыльцов входил в раж, вскакивал, бил кулаками по столу и кричал на гостя так, будто тот был в чем-то виноват.

Солнце опускалось к лесу, от реки слабо тянуло прохладой. Сникшие от дневной жары листья вишен, слив, яблонь распрямлялись. Пелагея рассказала сестре о том, что Степан ее и столяр Женька вчера опять весь вечер читали в летнем домике книжки и вели спор, покуда Алена не разогнала их. Степан обругал ее. Ушел к Женьке, вернулся от него поздно.

— И спать, Нюша, спать, Васильевна моя, Степка перебрался в летний домик за сарай. И каково оно дальше будет, ума я не приложу. Я уж и Аленкину сторону стала тянуть, а он нам одно: ничего вы не понимаете, говорит, не трогайте меня!

Во двор пришли соседи Васильевны, отец и сын Камышины. Оба худые, старые и с костылями. Отцу было сто три года, сыну семьдесят два; оба они Иваны; отца называют Ваня-старший, а сына — Ваня-младший. Отца называют еще Ваней-глухим, потому что он почти ничего не слышит. Но зрение у обоих хорошее, и отец понимает, о чем говорит сын, по губам и выражению лица. Старики живут вдвоем. Старший пережил трех жен, младший — двух. Дети младшего живут давно в других городах. Вне своего дома старики ведут себя спокойно и со всеми во всем соглашаются. Но в доме своем чрезвычайно сварливы, и ни одна женщина не согласна войти в их семью. Хотя дом их еще крепок, а сад большой.

Старики не поздоровавшись сели на лавочке, переглянулись. Крыльцов говорил Петру Ильичу:

— Видите ли, вы вот вчерась спросили, когда у меня под глазом появился этот самый тик. А я и сам не знаю, когда именно. Сам себя не замечаешь. Еще лет пять назад встретил меня на улице наш доктор Корецкий, он на пенсии давно, но за людьми еще наблюдает. Ты, говорит, Сергей Иваныч, не зашиб ли глаз? Зайди, говорит, к нашему глазнику, я скажу, чтоб он посмотрел твой глаз. За зрение, понятно, каждый человек опасается. Пошел я, глазник посмотрел под веки, говорит — глаза у тебя крепкие, иди к невропатологу Крутской. Я пошел. Любовь Николаевна ударила меня по коленке, а нога сама и лягнула ее. Я даже вскочил. Усадила она меня, ударила по второй, и та лягнулась. Провела по груди моей пальцем — крест красный появился. Вам, говорит, покой нужен, живите спокойней. Странно, говорит, вы же не на производстве каком-нибудь работаете, а в совхозе, на воздухе. Постарайтесь, говорит, жить спокойнее. Вы женаты? — спрашивает. Женат. Дети есть? Есть, говорю, двое, мальчик и девочка. А с питанием как? Обыкновенно, говорю, с питанием, все в доме у меня сыты, о куске хлеба с маслом не думают. И ушел от нее. Ну все, думаю. Век не ходил к вам и не пойду больше. Вот когда тик этот появился… Я его, Петр Ильич, и не замечаю. Глянешь в зеркало, кожа не дрожит, оглянешься к жене, она говорит — дрожит… Не видит себя человек, Петр Ильич. Сейчас погляди на меня — кожа да кости. А когда таким стал? Не знаю. А приехал сюда — во шея была, раз в десять толще, кадыка своего не видел, а теперь он кожу рвет. Так-то…

— Вы здесь родились? — спросил Петр Ильич.

— Нет. В Таганроге. Там и вырос, в Ростове техникум закончил перед войной. В Ростове и в армию призвали. Выстроили нас, старшина кричит: «Крыльцов! Из Таганрога? Воды не боишься? Плавать умеешь?» И угодил я в саперы, строительству научился. Рвал и строил мосты. Сколько погибло нашего брата, Петр Ильич, тебе не передать. А меня глушило, швыряло, а даже ни разу ранен не был. На Днепре, помню, прямо в понтон наш снаряд угодил, сшибло меня, думал — все, конец. Очнулся: лежу у самого берега, обхвативши какую-то плетеную корзину. Выбрался на берег — все цело во мне, руки, ноги. А где я, что со мной, в толк никак не возьму. Берег обрывистый был, вверху из пулеметов садят, а я сел и сижу, озираюсь. А берег-то немецкий был, переправу не наладили мы. Когда сообразил, где я, сполз тихонько в воду, опять обнял корзину эту круглую. И тихонько, тихонько поплыл мертвецом вдоль берега… Через сутки к своим вернулся. Здоров был — Днепр переплыл и вернулся. Думали, погиб лейтенант Крыльцов, а вот он, жив и здоров. Хватил водки стакан и пошел ребят своих собирать. Дьявольское здоровье было.

— Вы сразу сюда приехали после войны? — поинтересовался Петр Ильич.

— Зачем сюда? Не сюда. Я об этом городе и понятия не имел. Вернулся в Таганрог из Германии в сорок шестом. Улицы моей нет, дома моего нет. Разыскал в городе соседей, сказали, что родители погибли. Вот тебе и вернулся домой. Знаете, в кино показывают: вернулись солдаты с войны, строят, значит, дома себе. А нас подобралось человек шесть бедолаг бездомных, и с год мы гуляли. Бабы, девки были военного образца… Одним словом — гудели мы по всем фронтовым правилам. Спохватившись через год, решил на ноги гражданские, так сказать, становиться и прежде всего — жениться. А жениться я мечтал только на свежей и чистой девушке. Сам, видишь, такой, что клейма на мне негде ставить, а захотелось чистоты. К нам тогда приезжали с севера люди за бычками, за таранькой. Мешками увозили. И было там на старом молу местечко, где рыбаки-перекупщики сплавляли рыбку. И толпились там вечно эти люди, которых называли презрительно мешочниками. У нас, знаешь, ежели человек на службе, обут, одет, кусочек хлеба имеет, то для него другой, не имеющий должности, — мешочник. И я в ту пору, видимо, сволочью порядочной был, смотрел на этих несчастных и голодных людей с презрением. Я уже устроился тогда временно военруком в школе. Вышел как-то вечером на мол. Гляжу, один мешочник сидит на собственной деревянной ноге. Курит. А в сторонке стоит и на воду смотрит девица. В сапогах кирзовых, в фуфайке. Ждут, думаю, сволочи, рыбака какого-нибудь. Тут бы вас, подлецов, и подловить. А девица оглянулась на меня — мать честная! И румянец, и брови, и глаза — так и обдало меня свежестью и красотой. Завертелся я вокруг нее. Мешочник безногий внимания не обращает на нас; думаю, она не с ним. Гляжу, а у него и левой руки нет. Стал я заливать ей про погоду, о синеве моря, о далях за горизонтом. Она молчала. А потом и показала мне свои сплошные белые зубки:

— Пошел вон, — говорит, — а то зубы посчитаю тебе! — И вижу — в правой руке у нее пестик от медной ступки.

Сергей Иванович откинулся к вишне и расхохотался.

— Я, знаешь ли, капитан, форму все не снимал. Повидал всего, а тут опешил. А она отвернулась и на море смотрит. Утром я опять их на молу увидел. Начал с ней иначе беседовать — молчит, а калека-мешочник мне и говорит:

— Эй, капитан, поди-ка сюда.

Я присел рядом с ним. У меня пистолет еще был. Маленький такой, немецкий. Думаю, если бандюги какие, не страшно. А он мне сразу:

— Приглянулась девка? — говорит. — Я уже видел тебя здесь с компанией. И так думается, что ты бесхозный человек — холостой. А она дочка моя. Она полностью домашняя, мужиков не знала. Голод у нас в районе: в прошлом годе все погорело, засуха. И этим летом не лучше. За рыбой приехали сюда. Я, видишь, какой, так вот она помощницей приехала. У меня дом, усадьба с садом. Я, баба моя да вот она — и больше никого нет. — Я, — говорит, — отдам концы года через два — это уж наверняка. Поедем к нам, поживешь с недельку, может, и женишься и останешься хозяином. Нет серьезного желания жить — беги от девки моей. А то я хоть и калека, за нее могу башку снести. И достал из деревянной ноги своей пушку — парабеллум немецкий. Показал, спрятал и молчит.

Понравился мне мужик!

— Недельку, — говорю, — даешь сроку!

— Да хоть две, — отвечает спокойно.

— Согласен! — кричу. И рассказал ему свои обстоятельства.

— Ну и нечего, — говорит, — раздумывать, коли отца и мать потерял. А парень ты хороший, я сразу отметил. Поехали. И будь они прокляты, ваши греки, они все равно что цыгане!

Ударили по рукам. Я к своим приятелям: так и так, я женился, мол, уезжаю, даю отвальную, но мне надо рыбы… Шесть мешков, Петр Ильич, лучшей тараньки достали мне где-то. Скорей всего, думаю, украли у какого-нибудь барыги. Через двое суток погрузили нас в вагон… И вот остался я здесь, Петр Ильич… И как предсказывал тесть мой, что года через два помрет, — будто в воду смотрел. У него вместе с рукой и плечо было отнято. Кости гнили. Умер. Хороший был мужик…

— Дак о чем я? — спросил Крыльцов, помолчав. — А, могикане пришли? — воскликнул он, заметив стариков. — Это Камышины, отец и сын, — подсказал он Петру Ильичу, — сама живая история, так сказать. Отец утверждает, что дед его видел Петра Первого. Ехал, видите ли, Петр драться со шведами к Полтаве через Белгород. И побывал здесь. Беглых от него здесь было много. И по пути он народишко курочил. Но тут никого не тронул. Старик говорит, Петр был поражен обилием садов. И простил народ. На месте нынешней тюрьмы острог стоял, говорит, с ямами под ним. Согнали людей в ямы. А на месте нынешней больницы, говорит, на бугре монастырек стоял. Кирпичный.