Владимир Лукашук – А впереди была вся жизнь… (страница 9)

Фантастика так захватила мою душу, что следом вмиг одолел Уэллса и Беляева. Я поражался изощрённости их мышления, буйности воображения, масштабности идей и умению предугадывать научные открытия (точняк их после передирали учёные). Так РАЗВЕ МОЖНО НЕ ЛЮБИТЬ ТАКИЕ КНИГИ? Не зря они затёрты до дыр! Именно они звали к подвигам и приключениям, таинственным странам, которых нет даже на карте. Не зря же, когда в школе забетонировали в стену капсулу желаний, я нацарапал пером в третьем классе: «Хочу стать путешественником, и объехать весь мир». Чёрт возьми, лет через …надцать узнаю ли об осуществлении своего желания? Поживём, увидим.

Потому не удивительно, что был уверен: где-то меня ждёт собственное золотое Эльдорадо. Разумеется, для начала нужно пошастать по джунглям-болотам, подраться с чудищами и людоедами. Потом обнаружу пещеру или мрачный подвал в замке, где сундуки ломятся от драгоценностей… Житуха, конечно, наладится, и я буду купаться в роскоши и славе. Winner takes It all[16], не так ли?

Ещё точно был уверен, что дух наш обретается вечно, перебираясь из одного существа в другое. Потому в далёкие века я наверняка был конкистадором, пиратом или наёмником, на худой конец – ушлым купцом. Вероятно, пёрся где-то по горам-лесам-пустыням, либо болтался под белым парусом в морях-океанах.

Потому замутить – это по-моему! Уже в детстве организовывал прогулки в так называемый «зоопарк». Собирал ребятню, строил их паровозиком, и – вперёд! Мы бродили по Сарепте, наблюдая через забор бытие кур, гусей, коз и поросят. С печальным видом втюхивал малолетним экскурсантам о тяжкой доле в клетках братьев наших меньших. Заодно грузил познаниями из журнала «Юный натуралист», который специально выписывала мамуля, видя мою ЖИВУЮ ЛЮБОВЬ к живности.

– Вот жили бы они на воле, им было бы хорошо. Курочки и гуси могли бы летать, а свиньи не были бы такими жирными.

– Зачем им люди? – проводил я далее подрывную деятельность. – Чем для них это кончается? Их же режут! И мы их, бедненьких, едим.

Малышня так впечатлялась моими побасками, что дома впадала в истерику и отказывались жевать противное мясо. Моё просветительство шло им на пользу. Зато их родители смотрели на меня с серьёзным сомнением. Нутром, по-видимому, ощущали иномышленника в нормальном обществе. Правда, сам я никогда не отказывался от скоромного (которое, впрочем, редко бывало на столе).

Дальше больше. Собирал подросших сверстников в культпоход в Заканалье, что за несколько километров от нашего посёлка. Шарились бог знает где, пока не добирались до моста через Волго-Донской канал. Минуя на Судоверфи Т-34 на постаменте, я с гордостью заявлял:

– Мой дядя Коля делает такие штуковины на заводе.

Ребятня верила до поры, до времени. Пока кореш Генка не возник:

– Сейчас на судоверфи танки не делают! Одни корабли.

– Много знаешь, – взъерепенился я. – Танки делают в секретном цеху.

Эту страшную-престрашную тайну я узнал от дядьки Коли. Он со смехом рассказывал дружкам, как работники цеха подписывались, будто никому не расскажут, чем занимаются. Да вот незадача: когда боевые машины ставили на железнодорожные платформы, то сверху накидывали чехлы в форме… танка. И не надо быть Штирлицем, что догадаться о секретной продукции Судоверфи.

Да, я всегда любил придумывать на ходу. Ведь нельзя же едва завоёванный авторитет терять! Ведь я я бывал на спуске корабля (дядька взял с собой). Тогда о нос танкера трахнули бутылку с шампанским, омывшую его борт пеной. А затем судно начало сползать по стапелям, словно с раскрытой ладони, в затон. Радостные проводы тонули в криках и музыке. И о том впечатляющем зрелище я расказывал не раз. Потому теперь сдаваться не собирался. Раскрыл всем по секрету ещё гостайну:

– В другом цеху делают подводные лодки. Они через канал уплывают в Чёрное море. Их отправляют ночью. Некоторые по Волге плывут аж на север.

Веснусчато-курносая ватага открыла рты от моих откровений. О подлодках вовсе никто ничего не знал – так, лишь домыслы. И что?! Главное, что посрамлённый Генка в отсутствии аргументов сник.

Основным ориентиром считалась трамвайная линия через частный сектор Нахаловки. Иногда топали до площади Свободы, где в белом, высоком здании находился кинотеатр «Культармеец». Ходили слухи, что такую громадину построили немцы.

– Какие немцы? – недоумевали мы. – Может быть, пленные фрицы, которые сгандыбили Волго-Дон?

Перебравшись через мост, мы топали на набережную к Володьке Каменному. Огромадный, бетонный исполин, посвящённый Ленину, был виден почти со всех концов района. Говорили, якобы, этот памятник здоровее всех остальных в мире, исключая Родину-мать на Мамаевом кургане. Упрямый Генка и здесь сомневался:

– Слышал, ихНЯЯ статуя Свободы в Америке выше.

Мне это очень не нравилось, и я опять резонно отрезал:

– Не может у американцев статуя быть выше. По телевизору говорили, у нас всё самое лучшее – и балет, и космонавты. В Соединённых Штатах балерин с такими ловкими ногами нет же? Так что заткнись.

Вопрос с ляжками балерин был убедительным аргументом для пацанов, которые уже как бы много чего соображали в женщинах. Тогда, значит, и памятники наши выше. Я приводил другие жёсткие факты:

– Гагарин тоже первым полетел в космос! А как наши хоккеисты уделали канадцев?

Уже всё пацанва поддержала меня. Что тут началось! Вспомнили и прошлую суперсерию два года назад, и нынешнюю, что только отгремела.[17]

– Как мы дали по рогам канадцам! Третьяк ва-абще маладца!

– Это точно! Хоть они хвастались, что победили, а «наши» всё равно забили больше голов!

– Жаль, что Харламов чуть-чуть не попал тогда в их ворота.

Последнее воспоминание слегка смутило всех. Но после опять все возбудились:

– А как подрались в восьмой двадцатиминутке в семьдесят втором?!

– Да-а, месило ещё то…

– Зато в этой серии мы их забили насмерть.

Последние победы на ледяной площадке поднимали ГОРДОСТЬ ЗА РОДИНУ на небывалую высотень. Мы словно сами становились на пьедестал почёта с нашими спортсменами. И как я истерил перед телеэкраном, когда советские богатыри закатывали очередную шайбу заокеанскм игрокам: «Го-ол! Так им и надо! Вот это врезали им».

Так, что, мои патриотичные пассажи убеждали любого. И Генка постепенно уступал:

– Наверное, эти тётки каменные равны по высоте. Хотя… может быть, их Свобода и пониже Ленина с Матерью нашей. Кто их знает! Если бы поставить рядом.

Действительно, какая свобода у американцев, если они негров с индейцами зажимают? Только маленькая! Настоящая, большая, свобода есть лишь в Советском Союзе. И, вообще, ту Свободу надо перевезти к нам в Красноармейск на соответствующую площадь – это будет справедливее.

Позже были вылазки на Ергенѝ. Звали друг друга в самовольный поход: «Пошли на гору». Вообще-то, это не гора, а всего лишь возвышенность, но это не имело особого значения в малом возрасте. С её высоты открывалась поразительная панорама города, где гирляндой висели на дуге реки здания, парки и заводы, ну, и так называемые «болота».

Весной мы собирали на Ергеня̀х охапки тюльпанов, горевшие в степи пятнами крови, будто с войны (здесь тоже шли бои). Ляжешь на едва пробившуюся травку и созерцаешь синее небо с акварелью ватных облаков. Такой счастливый-пресчастливый. Летом лазили вдоль и поперёк по Чапурниковской балке, где были настоящие неисследованные дебри с родниками и столетними дубами.

Отдельная история с островом Тайвань (чёрт его знает, почему его так называли; видимо, из-за конфликта до того в Китае). Он отделялся от Сарепты затоном, а с другой стороны его омывала Волга. Переплывали туда и загорали до черноты, жарили ракушки, которые напоминали по вкусу варёную резину. На Тайвань отправлялись также зимой, чтобы бродить в заснеженной чаще. Весной плавали на лодке по затопленному лесу, в тиши наблюдая, как меж деревьев вода уносит прочь брёвна-палки и прочий мусор вдаль, в дельту Волги. Бедная река пыталась очистится от людского беспутства.

Так что, зуд замутить что-либо не оставлял меня никогда. Позже создал племя краснокожих из Генки и Костика. Я заставлял их изучать язык, который сам придумал, но они отбрыкивались: «Ещё чего!». «Я и немецкий-то не могу запомнить, кроме хэндэ хох!», – выдвигал аргумент второгодник Костя.

Зато все с азартом сбивали скобами плоты из шпал и плавали, словно на пиро̀гах, по болотам у железнодорожной станции. Потом бились беспощадно, пока кто-нибудь не спихнёт противника в воду. Вылезешь, бывало, на плот мокрый, остальные ржут над тобой. И чувство мести заставляло драться ещё ожесточённей.

Однажды выплыли из-за густого камыша на округлый прогал болотца. Батюшки! По зеленоватой глади скользило семейство лебедей. Их папаня, что плавал, поодаль, предупреждающе гаркнул. И маманя с совсем игрушечными пухляками шустро погребла от нас. А мы обалдели от живых белых пароходов с высоким трубами (понятно, что шеи!) и кучкой вокруг сереньких катерков.

– Никогдла не видел вблизи, – прошептал Костян.

– Я тоже, – кивнул в ответ.

Я немного завидовал гордым птицам. Поднаберутся сил и махнут в Африку. Сколько увидят по пути интересного! Вот бы сесть на них, как тот сказочный герой, и улететь далеко-далеко, где тепло и нет никаких проблем…