Владимир Лукашук – А впереди была вся жизнь… (страница 11)

И чуть не брякнул: «Ин Шталинград». Впрочем, вовремя сообразил, что наступит полный каюк нашим взаимным чувствам. Торопливо добавил:

– Ин Волгоград.

И далее:

– Ихь бин Владимир, штудент (тут понятно без перевода!). И ещё это… Ихь виль фройендшафт шлиссен (типа, хочу познакомиться).

Конечно, я ещё только поступал в мединститут, но не сбрехать для меня было равносильно самоубийству. И то верно! Как скажу жизнерадостным иностранкам, что являюсь уроженцем грязного гетто, от вида которого они брякнутся в обморок? Не-ет, так не попрёт. Надо выглядеть по-советски достойно.

Они что-то мило защебетали. Но слишком быстро, и я не очень допетривал. Иногда отвечал невпопад. Магда нацепила на мою рубашку со здоровенными красными маками значок, символ феста – крошечный, цветной пятилистник с Родиной-матерью в центре. А у меня, к сожалению, ничего не было подходящего. Тогда я пообещал:

– Покажу вам наш замечательный город. Блин, такого вы ещё не видали.

Ляпнул и выпал в осадок. Внутренний голосок захихикал: «Что несёшь-то?! Позоришься перед гостями». Гоби сразу с вопросом:

– Что значит «блин»? Вы нас хотит угостит?

– Да это… – я малость смешался. – Это как русский артикль! Применяется в особых случаях, которые понятны лишь нам. Вам трудно понять тонкости наших э-э… говоров.

А чё, нельзя приврать? Битте-дритте, фрау мадам, я урок вам первый дам.

По радио накануне тарахтели, что немецкая молодёжь примет участие в реставрации «Гасителя» на набережной. Эта подробность меня смущала. Бронекатер был потоплен на переправе «мессерами» в Сталинградскую битву. И я соображал в некотором смятенье, показывать ли мэдхен то, что сотворила их дедовская сволочь. Или ту же мельницу, разбитую в годы войны.[23] Не то опять сяду в лужу из-за какой-нибудь моей глупости. Потому простецки предложил прошвырнуться до центральной набережной, которая всегда восхищает гостей. Как у нас выражались по телеку, увидеть «СССР глазами зарубежных друзей».

– O-o, sehr gut! – лопотали немочки.

Интересно, что они думали на самом деле? Может, показать им подвал в неподалёку расположенном ЦУМе, где взяли за шкирку фельмаршала Паулюса? Было бы весьма приколисто.

Мэдхен перекинулись ещё фразами между собой, и Габби достала из сумочки белую картонку с эмблемой фестиваля. Что-то спросила меня. Больше интуитивно понял: меня спрашивают, пойду ли с ними на какое-то представление?

– Ja, ja! Naturlich,[24] – вновь закивал я головой. Кто же откажется от халявы!

В моих руках оказалось приглашение, отпечатанное по-немецки. На ломанном русском Габби пролепетала:

– Это ваше тюзе, театр. Понимаешь? Ми ждём.

А-а, вон в чём дело. Какой-то концерт в ТЮЗе – театре юного зрителя. Почему бы не насладиться германским кунстом-искусством? Это должно было произойти через три часа.

За дипломатичной беседой проводил юных иностранок до «Волгограда». Зашли в холл, я мило попрощался. Поднимались по мраморной лестнице, они чудились воздушными феями, с которыми надо хорошенько замутить. Я был вдохновлён. А что? Вдруг познакомимся, так сказать, поближе во имя дружбы народов?

Разворачиваюсь было, и передо мной материализуется, как в сказке, парочка неприметных рыл.

Тот, что с бульдожьим челюстью и стрижкой «бобриком», суёт под нос «корочку». Не разглядел, что в ней написано, однако похолодело внутри. Врубился: они – из тех самых, грёбанных «компетентных органов», чтоб им провалиться.

Мудак-будьдог скрежечет челюстями:

– Пройдём-ка с нами.

Настроение испорчено в момент. Точно друзья «Галины Борисовны»[25], как подсказывал «внутренний голос» (вычитал, что есть таковой у одной слепой бабки в Болгарии, и она с его помощью всем лапшу на уши вешает; только в газетах просто не знают, что у меня такой же «голос», и тогда я сразу бы стал знаменитостью). Слышал, их называют особистами. А вот нежелательное знакомство пришлось испытать впервые.

Я ничего ещё не совершил предосудительного, но уже ощущал себя злоумышленником. Что за страна у нас, где всякая сволочь может предъявить тебе непонятную официальную бумажку, и ты уже чувствуешь себя преступником? Прямо беспредел невыносимый.

Они завели меня через узкие коридоры в комнатушку, где стояли лишь стол с телефоном и стулья.

– Что у тебя общего с немками? – с наскоку напрягает меня второй субъект с чуть вытянутой вперёд и горбоносой физиономией – ну точно крыса из мультика.

Я несколько теряюсь:

– Да ничего особенного. Хотел познакомиться, расспросить, как там, за рубежом, не тяжко ли. Мы-то всегда им готовы помочь.

– Ты нам в уши не заливай, за тобой давно наблюдали.

Они подозревают, что ушлые медхен вербовали меня? Или – того хуже! – я, как шпион, уже передаю им сведения государственной важности? Вот микроцефалы.

Они дальше давят на меня:

– Откуда хорошо немецкий язык знаешь?

Дык, у этих ребятишек ещё хреновенько с иноземной речью! Нужно ли объяснять, что два языка – две головы, три – ты уже трижды умный Змей-Горыныч. И вот такие личности пасли меня ещё с площади. Везёт же им, за нефиг делать ещё нехилую копейку получают!

– Не хитри, – наседает «крыса». – Они тебе передали что-то. Вытаскивай.

Достаю из карманов зажигалку с пачкой «Родопи».

– Нет, это не всё.

Я на грани провала, как заправский шпиён! Нехотя вытаскиваю приглашение.

Они рассматривают его и не верят:

– Больше ничего? Валютой не занимаешься?

Ага, признаюсь им, что получил устный приказ замочить нашего всенародно любимого Леонида Ильича за доляры. Нет, будут пытать, не сдамся! Однако надо как-то отвязаться от них, и честно отбрёхиваюсь:

– Я не занимаюсь ТАКИМИ ДЕЛАМИ.

Поглядели пристально, как гестапо на бедного пионера. Кажись, поверили в мою кристальную честность. Я твёрдо и заявил:

– Нет, вправду! Ради поддержки Интернационала почему нельзя познакомиться? Они же для этого тоже приехали? В комсомольском Уставе прописано: «Налаживание братских связей советской молодёжи с молодёжью стран социалистического содружества». Ради дела мира и свободы народов стараюсь.

На деле, умолчал, что был комсомольцем гм… Наполовину. В школе отбрыкивался от бесполезных взносов, шедших на кормёжку комсомольской верхушки. Да кто ж всю правду о себе выложит! А что? Составлять массовку? Мне было достаточно пионерии, когда поначалу носил красный галстук с гордостью. Верил в «близкую эру светлых годов». К ней нужно обязательно быть готовым, хоть тресни! Шёл по Главке (главной улице посёлка) с расстёгнутым пальто, чтобы все видели, как рдеет на груди ленинский костерок. На школьной линейке революционно-холодным октябрём, нам только что торжественно повязали алый лоскуток. Всё было, действительно, здо̀рово…

Тут ворвался представительный и довольно крупный мужик в костюме и белой рубашке, следом проскользнул худощавый хлыщ с чёрными усиками а-ля Гитлер, в шляпе. Первый – седовласый и с залысинами – был точняк большим начальником. Он быстро подошёл к столу и развернулся ко второму. Нас, без сомнения, даже не брал в расчёт. Заорал на хлыща:

– Ты сдурел, хренов переводчик?! Что там нёс этой немецкой девке? Какое сочувствие к фашистам?!

Мои «захватчики» ошарашенно смотрели на мизансцену своих коллег.

Начальничек (а он, без сомнения, был старшим офицером), наконец, соблаговолил обратить внимания на нас. Кивнул остальным:

– Его приставили к группе немцев переводчиком. А он на сиськи немки упулился! Она ему говорит, мол, мой дедушка здесь погиб, но он был добрый, даже антифашист. И ЭТОТ болван… – он запнулся, чуть не заматюкавшись: – что̀ в ответ? Бормочет: «Да ничего страшного, понимаю, сочувствую вам». Представляете? Хер тебе, а не пятнадцать рублей за переводы! Думал, кроме тебя никто по-немецки не понимает? Я слышал всё! Иди, пиши объяснительную.

Он кивнул на меня:

– ЭТОГО за что задержали?

Оба переглянулись, и «Бульдог» пояснил:

– Да тоже с немчурой якшался, но мы вовремя пресекли.

– Что-нибудь серьёзное?

– Вроде нет. К их девкам клинья бил.

– Понятно, русских баб им мало, – мотнул головой начальник и вышел.

Треугольная морда посмотрел на своего коллегу, потом на меня, как на вошь несчастную, обронил:

– Особо инициативой не занимайся. Без тебя есть, кому решать. Свободен! Дуй отсюда.

Значит, в мою искренность особисты поверили. «Свободен!». Сами-то небось противоположного хотели. Однако мои кружева с мэдхен не тянули на госизмену. Но перед тем меня тщательно обыскали, записали паспортные данные. Я понимал их разочарование: за столь дохлое дельце звёздочки вряд ли светят. У них были хари, будто похоронили всё свою родню. Картонку покрутили и с сожалением вернули. На доказательство сотрудничества с зарубежной разведкой она не тянула. Жвачку «Ригли» оставили себе. Мелочь, а неприятно (для меня, разумеется). Эти товарищи, как и менты на толкучке, были не прочь приобщиться к закардонному образу жизни, только осторожничали.

– Чтобы мы тебя больше не видели здесь.

Я молчком кивнул (меньше говоришь, целее будешь!). Поспешил на выход. Прикрыл дверь и оглянулся на коридор – в какую сторону рвануть. Однако успел услышать то, что не предназначалось для третьих ушей: «„Ты первую зарплату ещё не получил?“, „Ещё нет. А сколько мне причитается?“, „Как лейтенанту, пока четыреста, мне уже положено за выслугу девятьсот пятьдесят“».