Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 47)

…никчемные лицемерные людишки, с грустью подумал Иван Иванович, вспомнив философа Лорченкаева, изъяснявшегося, жившего и умершего весьма просто. Лорченкаев... Да только где теперь такого взять?! Но Дудаев-Сурков-Мамонов, явивший собой ожившие воспоминания из прошлой жизни Ивана Ивановича, напомнили тому об Алевтине. Об её беспринципности, уме, жестком характере и, в конечном счете, умении гибко реагировать на вызовы времени и обстоятельств. Именно такой человек, подумал вдруг Иван, ему и нужен. Только такая и способна — не обманывая себя призрачными конструкциями, самогипнозом и самоубеждающей болтовней — придумать нечто, способное сыграть роль Общей Идеи. Грубо говоря, понял поднатаскавшийся в библиотеке Иван, только умная женщина способна бросить мяч в толпу разгоряченных мужчин, чтобы те почувствовали себя единым целым. К тому же, у нее богатейший опыт жизни в Многонационалии и, в конце концов, она русская. Да, Алевтина! Все остальные на роль идеологов Новой России не годились, то были или идеалисты (но совсем мало, идеалисты погибли в ходе военного становления государства), или корыстоимцы, или просто дурачки, одержимые идее собственной важности, которую безуспешно пытались выдать за значимость России (которую каждый, почему-то отождествлял исключительно с собой). Оставалось найти её, ту самую Алевтину, но с этим, понимал Иван, проблем не возникнет. Дудаев-Сурков за дополнительную монастырскую пайку и грамм кокаина на праздники выдаст не только помощницу, но и место захоронения пророка Али, понимал Иван. Новой России нужна идеология, нужен аппарат, понимал строитель государства Иван, прозванный Неотвратимым, способный производить смысл жизни для людей, живущих под его началом. Это, по сути, армия, армия, которая защитит души подданных, как армия настоящая — военные базы Новой России укрепились уже под Парижем, в Салониках, в Провансе и Южной Корее (Северную приняли в состав Сибирского округа) — стояла на страже тел русских. А для армии нужны профессионалы и люди, которым нравится уничтожать, понимал Иван, независимо от того, насколько эти люди хороши в морально-этическом смысле. И лучшего человека, чем Алевтина — ушлая, смекалистая и беспринципная, прошедшая огонь этнических чисток в Грозном, воду озер Карельской Независимой республику и медные трубы КПП «Соотечественник», не сыскать.

● …тому главнейшую роль в формировании новой национальной идентичности русского народа должен сыграть курс моих лекций об истории крещения Руси в 9 веке предыдущей эры... - закончил бубнить Пухляш.

В покое воцарилось молчание. Иван Иванович понял, что ему следует что-то сказать, отказать, но и обнадежить дурака, чтобы тот не обозлился. Лукин уже понял особенности национального характера русских и постигал то, что называл про себя «искусством управлять русской тройкой — завистью, глупостью и упрямством». В его планы не входило создавать себе врага, в противном случае Пухляша следовало сразу же удавить еще на территории Кремля. Но, с учетом того, что Пухляш был в целом не злобным человеком и ничего плохого в его идеях — кроме их глупости — не обнаружилось, следовало отпустить его с миром, ибо беспричинная казнь поданного лишь создает плохую репутацию правителю, понимал Иван. Подумав, Лукин встав, сошел с трона и пошел прямо к Пухляшу. Тот, задрожав всем телом, навалился на трость и стал тянуть Его Величеству руку, пока не сообразил и не пал на колени, слегка охнув. Тогда Иван, слегка улыбнувшись, снял с себя норковую шубу с бобровым воротником и соболиной муфтой,и бросил прямо на цыгана.

− Идеи твои, наш милый проситель, слишком передовые для нашего времени дабы мы могли их использовать в обращении к нашим милым поданным, - сказал Иван, чуть картавя и грассируя.

− Но они столь тенденциозны, глубоки и смелы, что мы не можем не оценить их по достоинству и жалуем тебя за то шубой, - сказал Иван Иванович цыгану.

− Как тебя зовут, милый поданный, - сказал он Пухляшу.

− Хол... мо... хомло... - стал заикаться, дрожа от счастья Пухляш.

− Холмогориев, - сказал сухо из-за плеча верный помощник, тайный советник ИМЯ.

− Холмогориев, я жалую тебе эту царскую шубу и, в знак особой милости, вещицу в её кармане, - сказал он, вспомнив некстати, что сорвал с утра впопыхах с Настены трусики, а после сунул, скомкав в шубу (возвращать себе шубу было поздно, а лезть в карманы при всех уже неприлично).

− Хонни суа ки маль ии панс! - сказал Иван Иванович, в который раз благодаря про себя Лорченкаева и отпуская безумного от счастья Холмогория...

… благодарить философа было за что, ибо после его смерти Иван нашел в вещах Платона небольшую черную тетрадь с надписью, почему-то на сербо-славянском Partizan, и заполненную письменами, сделанными довольно разборчивым почерком. Иван, знавший, как ужасно пишет Лорченкаев, понял, что философ старался намеренно писать для кого-то, вчитался, ну и, оказалось, что Платон писал для него, Ивана. «Мой мальчик, если ты читаешь эти строки, то ты нашел в себе смелость отринуть свое Эго, всепожирающее Я, и принес себя в жертву ради не России и даже и русских, ибо что есть эти слова, как не пустые, ничего не значащие конструкции для вечности, в которой мы застыли, подобно насекомым в янтаре, но ради Любви. Значит, ты достоин того, чтобы читать всё это. Не оплакивай меня, и не трать время на пышные похороны. Отдай меня тому, что дало меня вам, исторгло на время,природе и миру — пусть меня прикопают где-нибудь, неважно где, и пусть моя могила не будет известна никому ибо моя могила весь мир и мой дом весь мир, и я был есть и буду с вами. Тебе не нужен камень, чтобы прийти ко мне, я везде, мой мальчик. Послушай же мои заповеди, писал Лорченкаев.

… чтобы русские тебя уважали, ты должен разговаривать с ними на иностранном языке, который они не понимают, писал Лорченкаев.

… не забывай напоминать русским время от времени где их место, потому что, как говорят у нас, румын, «пусть русского в дом, а он и ноги на стол», писал Лорченкаев, добавляя, что неоднократно клал ноги на стол в румынских домах.

… подавляй русских роскошью, но не забывай щедро делиться ею с ними, писал Лорченкаев.

… самых опасных русских держи при себе, потому что, когда ты не видишь русского, он опасен... - писал Лорченкаев.

… единственный способ выжить в России это возглавить её, так серфингист должен оседлать огромную волну, в противном случае она погребет его под собой, писал Лорченкаев.

… много еще чего писал Лорченкаев и этими мыслями Иван Иванович не делился ни с кем, лишь время от времени перечитывая записки, оставленные философом Платоном ему, нынешнему самодержцу Российскому. Там не то, чтобы было предсказано многое в жизни нынешней Новой России, но Лорченкаев высказывал множество интересных и глубоких, на взгляд Ивана, мыслей, которыми он часто руководствовался, как здравым смыслом, хотя на первый взгляд некоторые из этих мыслей и не выглядели здраво. Тем не менее, Иван приобрел привычку читать дневники Лорченкаева перед сном, как сам Лорченкаев, - он признавался в этом в своем дневнике — приобрел привычку перечитывать перед сном некоего Монтаня. Причем книги вышеуказанного Монтаня у Платона не было, а Лорченкаев выучил её наизусть, посещая публичную библиотеку Бессарабского княжества, где бродяжничал пару лет. Человек, читающий меня, будет вести диалог с Монтанем, беседующим с великими, удивлялся Лорченкаев, не без кокетства добавляя, что считает себя подножием вершины горы, Олимпа, бессмертными обитателями которого называл тех самых великих. Иван даже тайком, правда и редко, гадал по дневнику Лорченкаева, открывая страницу наугад и ища в записках философа ответ на тот или иной вопрос...

Наверное, ему и сейчас стоит этим заняться, думал он, направляясь в кабинет для тайных приемов, в попытке найти для себя ответ, которого он пока не обнаруживал даже и у Лорченкаев а- а именно, что есть Русская Идея, - и усаживаясь в кресло, откуда ему открылся вид на дверь, обитую золотом. Пока он выслушивал бредни очередной партии творцов Национальной Русской Идеи, советники доложили ему, что «наводка» Мамонова-Суркова оказалась верна и Алевтина уже доставлена в Кремль. И сейчас именно из этой двери, знал Иван Иванович, слегка взволнованный, выйдет к нему она самая, Алевтина...

Иван уселся поудобнее, кивнул, дверь открылась, и перед ним, в кабинете, вся осиянная, предстала Она. Потом дверь закрылась, и в кабинете воцарилась привычная полутьма, в которой фигура женщины словно чернела на фоне серой двери (Иван открыл, что без освещения любое золото превращалось в серый никчемный камень). Воцарилось неловкое молчание.

− Ну, здравствуй, Алевтина, - сказал Иван Иванович.

Фигура отошла от двери и уселась. Загорелся огонек у лица и пока Алевтина прикуривала, Иван Иванович увидел, что глаза её — сумасшедшие, русские, безумные, ледяные и прекрасные, - блестели все так же. Иван нажал на подлокотник, в кабинете чуть посветлело, и Его Величество увидели, что Алевтина сидит в кресле в коробкою юбве, закинув ногу на ногу. После чего, выдохнув дым, гостья поменяла ноги местами — Иван пропал на пару мгновений - вновь затянулась, и сказала: