Владимир Логинов – Звёзды над Боспором (страница 8)

– Кто ты, так странно одетый? Назови своё имя!

Что-то заставило Олега повиноваться и ответить на обычный в этих местах вопрос.

– Имя моё – Олег Медведев. Я историк, изучаю раннее средневековье на Северном Кавказе. Направляюсь в города Боспор, Херсонес и Константинополь.

Монах поднял голову и его чёрные, как угли, глаза прожгли, казалось, Олега насквозь.

– Речь твоя не отличается грамотой, да и обличье твоё и имя говорит, что ты из русов и принадлежишь к роду Медведей. Впервые вижу и удивлён, что у безграмотных язычников появился свой хронист. Я испытаю тебя. Ответь мне, какова сущность бытия по Аристотелю и по Платону?

Олег ответил.

– Хорошо, а знаешь ли ты труды Гевонда и Моисея Хоренского?

– Это армянские историки и писатели. Весьма выдающиеся личности.

Монах удовлетворённо кивнул. В это время из фургона, стоящего рядом с палаткой, выглянула молодая восточная красавица и, откинув резким движением чёрную копну волос, заявила по-тюркски:

– Юсти! Сворачивай палатку. Люди собираются.

Монах, полуобернувшись, ответил:

– Да, Ида. Пора. Повернувшись к Олегу, он снова заговорил, на этот раз на славянском, желая видимо, чтобы Абдурахман, стоявший сзади Олега, не понял его:

– Наши пути совпадают, хронист. И то, что ты из русов – это хорошо. Значит ты не шпион Двора. Только я не тороплюсь в Константинополь. Мы с тобой ещё свидимся. Иди с Богом.

Прозвучал походный рог, и возчики торопливо начали запрягать лошадей в повозки с купеческим добром, навьючивать верблюдов и укладывать в телеги раненых. Олег вернулся к Медведям. Ему предложили одного из захваченных коней. Урса, с прибинтованной к телу правой рукой, усадили в телегу, обложив его с боков подарочными тюками. Пленных касогов выстроили пятёрками впереди и, когда рог протрубил во второй раз, караван медленно пришёл в движение. Впереди, по заведённому порядку, шла сотня конных хазар, потом пленные, за которыми следовали повозки вперемежку с гружёными верблюдами. Вся эта шумная армада растянулась более чем на три километра. Замыкал караван отряд арабского конвоя. Древняя караванная дорога вела на северо-запад, по которой ещё когда-то ходили сарматы и гунны. Здесь уже не было камней, иначе раненым пришлось бы совсем худо. Почва была мягкой. Пропитанный кровью многих поколений людей, двухметровый слой чернозёма мог бы давать гигантские урожаи. Хорошо, что ветер сносил пыль в сторону, хотя грязным людям и животным было, пожалуй, всё равно. После себя они оставили жуткое поле: вытоптанная степь изобиловала чёрными костровищами, вырубленными кустарниками. Никто и не подумал прибрать окровавленное тряпьё вперемежку с костями, мусором и скотскими испражнениями. Поодаль, в поле, лежали безучастные ко всему трупы людей, на которых уже садились пировать стервятники. Учуяв запах крови, отовсюду сбегались стаи степных волков. И уже слышался хруст костей и предсмертные крики раненых. Все это огромное, страшное пространство равнодушно озирало поднявшееся жаркое солнце…

Караван, между тем, уходил всё дальше и дальше, торопясь под защиту пограничных центурий византийцев и конных разъездов хазарских отрядов. И не могли уже родственники пленных отбить своих сородичей, потому что лучшие их воины лежали в степи в вечном сне, а предводители казнены. Мало того, волею кагана аулы касогов будут разграблены и сожжены, а люди проданы в рабство, за исключением тех, кто успеет скрыться в горах. А что? Обычная для тех времён картина. Не грабь, не воруй. Да только динамику человеческих страстей в мире подогревает всепоглощающая жадность. И как это ни странно, именно она является сильнейшим катализатором экономического прогресса в обществе. Олег, как учёный, это понимал.

Обычно люди любого торгового каравана вставали задолго до восхода солнца и, наскоро перекусив всухомятку, куском сыра или чёрствой лепёшкой, напоив лошадей, начинали монотонное движение. Караван шёл без какого-либо отдыха весь день, и только перед заходом солнца раздавалась команда на ночёвку. Вот тогда-то люди торопились приготовить себе что-нибудь горячее и то при наличии какого-либо горючего материала. Как правило, возле больших караванных дорог ничего не росло. Всё вырубалось и не только для костров, но и из соображений безопасности, чтобы ни у кого не возникало желания сделать засаду. Поднявшееся солнце не щадило никого. Касогам приходилось хуже всех. Они шли на пределе своих сил.

Потные ручейки, разбавленные кровью, проделали своеобразные овраги на покрытых пылью телах пленных. Исхлестанные хазарскими бичами, полуголые, они из последних сил загребали босыми ногами дорожную пыль. Пить им не давали, да воды и не было. Ничтожные остатки её берегли для раненых. Связанные пятёрками, касоги мочились на ходу, прямо себе в штаны. От них несло густым запахом мочи и пота. Горячее весеннее солнце добавляло мучений. Выдержать такой тяжкий переход могли только очень закалённые люди. Среди касогов пожилых не было. Обычно, именно пленные воины ценились на рынках работорговли довольно высоко: после верблюдов и скаковых лошадей для ипподромов Византии. В хазарском каганате было два таких центра: один в Таматархе, куда и направлялся торговый караван Обадии, второй располагался в устье Дона, где хазары торговали пленными воинами с Итиля (Волга), гузами, буртасами, даже с печенегами и славянами, да и другими народами, с которыми они воевали на севере.

День клонился к вечеру, когда измученные долгим переходом, люди услышали далёкий шум прибоя и крики чаек. Дорога повернула на север, а возле одного из прибрежных оврагов показался шест, на верхушке которого развевался конский хвост. Это означало, что здесь есть родник. Хрипло прозвучал рог, и караван растёкся вдоль обрывистого побережья, останавливаясь на ночёвку. Возчики и слуги, первым делом прихватив кожаные ведра, побежали в овраг за водой. Целый час ушёл на то, чтобы напоить людей, скот и пленных. А потом воины, спустившись по оврагу к морю, стали отмывать себя и лошадей от многодневной грязи, пыли и засохшей крови. Из вырубленной тут же верболозы и орешника запылали костры. В котлах заваривали кашу с бараниной. Безучастные ко всему пленные лежали вдоль дороги. Приведшие себя в относительный порядок, воины погнали их к морю. Небольшими партиями, развязав им руки, загоняли в воду. Отмытым людям давали по куску вареной конины и засохшей пресной лепёшке. После еды опять связывали за спиной руки и объединяли в пятёрки. Касоги тоже были язычниками и являлись одной из ветвей народа алан, и, хоть номинально, но подчинялись каганату. И всё-таки горцы постоянно, из года в год, старались сбросить с себя хазарское ярмо. Им не нужны были ни византийцы, ни арабы, ни хазары. Свободолюбивые, они могли использовать любую возможность, чтобы сбежать из плена. Потому их, обычно, стремились, как можно быстрее продать гребному флоту Византии, где, прикованные к тяжёлым вёслам, они и заканчивали свои дни, если не удавалось сбежать.

Глава 3. ЮСТИНИАН И ИДА ГЛЯВАН

Ида, со своей служанкой Вадой, вот уже более трёх недель, тряслась в фургоне среди узлов, ковров и сундуков с приданным. Пришлось по воле мужа, Юстиниана, и отца, хазарского кагана Ибузира Глявана, ехать на северо-запад к черноморским портам Таматархе и Боспору. А зачем, для чего? Никто ей не говорил, и это удручало.

Планы мужа ей были неизвестны, и это её тяготило. Ей, принцессе царствующего дома Ашина, выросшей в неге и заботах матери Парсбит, в окружении многочисленной родни, слуг и роскоши, не пристало трястись на телеге, как простой жене кочевника. Но, как та, так и другая не имели права вмешиваться в дела мужчин. Весна этого года ей, девушке романтичной, принесла много впечатлений. Впервые за несколько лет зацвели, наконец, привезенные откуда-то с юга, кустики сирени. Посаженные вокруг одноэтажных зданий дворцового комплекса, они оживили серые стены, сложенные из дикого пластинчатого камня. А тут ещё зацвели каштаны и ранние сорта роз, и в душу восемнадцатилетней Иды пришла весна. Прогуливаясь по посыпанным крупным песком дорожкам дворцового сада, она с трепетом ожидала чего-то необычного от этой весны. И оно пришло.

Утром следующего дня Ида из узкого окна своей спальни увидела, как в ворота цитадели стража пропустила одинокого всадника, одетого в чёрную хламиду христианского монаха. Когда он уверенно спрыгнул с коня и откинул с головы капюшон, она обратила внимание, что это был высокий мрачный красавец лет тридцати. Вьющиеся волосы, густая чёрная бородка и прямой нос выдавали в нём византийца. Уверенный взгляд и осанка подсказали Иде, что никакой он не монах. Когда приезжий передавал поводья стражнику, на пальцах его рук сверкнули дорогие перстни, выдавая в нем далеко непростого человека. У Иды застучало сердце. Уж, не по её ли душу? В прошлом году уже приезжали женихи и уехали ни с чем. Отец Иды, Великий каган Ибузир Гляван, всё чего-то выжидал. И хотя считалось, что Ида засиделась в девках, принцесса царствующего дома такой обширной страны, как Каганат, и в тридцать лет была товаром очень дорогим. К тому же, девушка даже из простой семьи кочевника или земледельца и думать-то не смела, выбрать себе жениха по любви. Всё решал отец. А если не было отца, то брат, хотя бы даже и младший, или дядя, если не было братьев.