Владимир Логинов – Дороги очарованных (страница 12)

Владимирцы вскоре убедились, что по сути ими управляет, присваивая налоги и сборы, ни кто иной как князь Глеб Рязанский. По соглашению с ростовцами, владимирцы и призвали на великое княжение, согласно Лествичному праву, брата погибшего князя Андрея Боголюбского, Михаила Юрьевича (Георгиевича). Послы владимирцев привезли князю Михаилу в Чернигов грамоту со словами: «Ты внук Мономахов и старший из оставшихся князей его рода. Иди на престол Боголюбского».

Князь Михаил хоть и был болен, но согласился и прибыл во Владимир вместе с младшим братом Всеволодом. Объединённая дружина Ярополка Мстислава была быстро разгромлена князем Всеволодом, а молодые князья были со столов властных изгнаны.

Михаил вернул все деньги, взятые людьми Ярополка из церквей, и выгнал чужих бояр, обижавших и притеснявших народ владимирский. Глеб Рязанский повинился пред Михаилом и вернул всё, что награбил во Владимире, а главное, вернул святыню, икону Богоматери с младенцем Христом. Михаил, видя как народ владимирский с радостью встречает святую Заступницу свою, простил рязанского князя. Хотя, может, и зря.

Рязанский Глеб с молодости усвоил основное политическое правило: разделяй и властвуй, натравляй одних на других, сей всяческую рознь меж людьми и извлекай из этого выгоду для себя родимого. И, несмотря на то, что такая политика иногда давала сбои, князь Глеб неукоснительно ей следовал. Изуверское правило это въелось в его душу, сформировало гадкий характер и стало стержнем его поведения.

Вот такие, как князь Глеб, всегда были закваской для междоусобий на Руси, в то время как край нужно было единение. Такие глебы были носителями всяческого зла в обществе, потому как им начинают подражать другие, и, убедившись в каком-либо успехе, эти другие, думают, что так и надо жить. Они уверяют себя в правильности избранной ими линии поведения и неважно сознательно или нет они так поступают.

В этот раз князь Глеб отступил, но это не было поражением для него. Он был убеждён, что со временем он вернёт своё. Отступление – это всего лишь стратегия, один из важный элементов маневра, веха, этап, после которого следует тщательно продуманное наступление. Такие гибкие глебы действуют целенаправленно, не понимая, а чаще, наоборот, отлично понимая, что своей гнилой политикой наносят подчас непоправимый вред как отдельным людям, так и обществу в целом.

К тому же эти глебы всегда стараются прикрыться идеологически выверенными постулатами вроде заботы о благе народа и вроде бы желания объединить Русь в единый кулак, преследуя, между тем, свои, корыстные цели. Но глебы эти часто забывают, что в обществе всегда находятся их антиподы, активные люди, которые раскрывают глаза зашоренному народу на лживость, несоответствие заявлений этих Глебов с одной стороны и их деяний с другой. В данном случае рязанский князь Глеб на время затаился.

На следующий день после того как икону Богоматери доставили обратно во Владимир, в собор названный её именем, князь Михаил вызвал к себе воеводу Твердислава. Михаил полулежал на подушках в одной из светлиц терема, построенного ещё старшим братом Андреем, лицо его было бледным с нездоровой желтизной, но в глазах засветилась твёрдость, когда пред ним предстал владимирский воевода. Тут же в светлице находился и стольник Родий.

–– Вот что, Твердислав! – заговорил князь мягким, слабым голосом. – Теперя святыня наша дома, слава те Господи народ ликует. Но вот многие, – он взглянул на Родия, – укоризну мне высказали: мол, пошто не отмстишь за брата своего, Андрея, предательски убиенного своими же ворами и татями? А сколь по их вине людей невинных погибло в смуте ими учинённой? И это всё случилось в то время покуда ты, Твердислав, где-то там по полям игрища ратные устраивал, сердце своё тешил, душу ублажал.

–– Да ведь князь Боголюбский тако распорядился! – начал оправдываться воевода. – Я волю твоего брата сполнял!

–– Ладно, Твердислав, коли не уберёг ты брата моего и своего государя, и люди его, – продолжил Михаил, – укоризна эта пущай на твоей совести будет. Видит Бог, я-то ничегошеньки не ведал, вдалеке, в Чернигове-граде, в немощи обретаясь. Но говорю тебе, воевода, ведая нрав твой зело крутой, велю тебе зачинщиков смуты той, заговорщиков и погромщиков тех, поскорей словить, да в подвал клети башни Весты водворить. Пущай народ володимерской решает на вече, яко с энтими ворами поступить. Завтрева мне после обедни доложишь. Уразумел ли?

–– Уразумел, батюшко! – басовито прогудел воевода. – Уразумел, государь! Волю твою сполню, яко подобает!

Твердислав низко поклонился князю, осторожно взглянул на Родия, стоящего возле постели больного князя. Он чувствовал себя виноватым и страстно горел желанием немедленно выполнить волю брата Боголюбского.

В воеводской избе, явившимся двум тысячникам, Твердислав первым делом не просто приказал, а аж прорычал:

–– Вот что, робятки! Чтоб сейчас же, немедля, всех мне заговорщиков и смутьянов, виновных в смерти насильственной князя Боголюбского, словить, и в башню Весту заточить! Прежде всего ключника Анбала Ясина, казначея Акима со товарищи из Боголюбова вынуть! Тако великий князь Михайла повелел! Сполнять торопко, без промедленья!

Оба тысячника в дружине великого князя издавна прослыли в народе такими зверюгами, каких ещё поискать, и имена-то свои имели под стать своей натуре: одного звали Волком, другого – Вороном. Воевода Твердислав, зная о грубости и жестокости своих подчинённых, не сомневался, что заговорщики будут схвачены все. Знал воевода, что эти помощнички, как кабаны лесные, всю землю владимирскую изроют и воров найдут.

Свирепость Волка и Ворона вскоре почувствовали на своей шкуре даже те, кто и не принимал участие в заговоре, но что-то нелестное о князе Боголюбском, где-то там высказал, да что-то вроде как о заговоре краем уха слышал, а значит виноват уже за недоносительство. Люди тысячников, под шумок, выдернули из домов даже тех, кто в какой-то мере был не очень-то доволен правлением покойного Боголюбского.

Бывшие друзья и ближайшие помощники князя Андрея, казначей Аким Кучка и ключник Анбал Ясин вовсе и не думали скрываться, рассчитывая на мягкий характер князя Михаила, и даже надеялись на благодарность с его стороны за то, что они «расчистили» ему великокняжеский стол во Владимире. Но, как говорится, не тут-то было! Избитые до полусмерти, до неузнаваемости, с вырванным бородами, в порванной и окровавленной одежде, главные зачинщики смуты оказались в сыром и тёмном подклете башни Весты среди более чем трёх десятков остальных заговорщиков.

Утром следующего дня Волк с Вороном явились с докладом о проделанной, грязной работе пред грозные очи воеводы Твердислава.

–– Всех воров пымали?! – воевода повращал выпуклыми глазами и проницательно посмотрел на своих помощников. – А наворованное ими где?!

–– Всё, батюшко, сполнено, яко ты давеча наказывал! – ответил Волк. – Воры-заговорщики в башне, имущество ихнее: злато-серебро, посуда дорогая, шубы парчой крытые, иные ценности в дружинном амбаре сложены и под надёжной охраной.

Расторопный Волк умолчал о том, что дружинники его даже жён с дочерьми арестованных мужей не пожалели: обобрали до нитки, выдернув заодно из ушей дорогие, золотые подвески, содрав с шей и кокошников жемчуга и драгоценные камни, а с плеч бравые дружинники сняли у несчастных женщин соболей, норок и горностаев. Одним словом, оставили баб арестованных в одном исподнем.

Вообще-то такой беспредел в отношении женщин осуждался обществом. За свои преступления мужья и старшие сыновья отвечали головой, но женщин и детей обычно не обижали, таков уж был древний покон отцов и дедов. Но тысячники Волк с Вороном знали, горожане были недовольны мягкостью князя Михаила и их подчинённые подсознательно чувствовали, что им всё сойдёт с рук.

Большая часть женского добра, как и можно было ожидать, досталась тысячникам, но немало перепало и рядовым исполнителям, которые в подобных случаях не стеснялись набивать свои карманы, благо, что проверять их никто бы и не подумал…

Глава 4. НАКАЗАНИЕ, КОТОРОЕ ПОТРЯСЛО МИР

Через два дня воевода Твердислав после победья навестил больного князя Михаила, и, между прочим, поинтересовался о дальнейшей судьбе арестованных заговорщиков. Князь ответил просто, что пусть судьбу воров решает народ. Воевода, вернувшись в штабную избу, застал там стольника Родия и своих тысячников Волка с Вороном. Посверлив глазами своих подчинённых, и, взглянув на Родия, Твердислав рыкнул:

–– Ну, пошли, глянем на энтих весельчаков!

Прихватив ключника Козьму, воевода Твердислав со своими тысячниками и Родием отправились в башню Веста. Встречные горожане низко кланялись суровому воеводе, все в городе уже знали об аресте заговорщиков и водворении их в мокрые подклети башни Веста. Увидев Твердислава, и, хорошо зная его крутой нрав, стража возле башни вытянулась по стойке смирно. Зажгли масляные светильники и ключник Козьма отпёр тяжёлую, окованную железом дверь в подклеть башни.

Оттуда, словно из норы с нечистотами, пахнуло сыростью, вонью и могильным холодом, да оно и понятно: башня стояла почти рядом с рекой. Шаги людей, спускавшихся по осклизлым, каменным ступеням, слились в одну тяжёлую, грозную, гулкую поступь. Светильники в руках ключника и тысячников временами замирали, словно какая-то нечистая сила дула на них снизу как из преисподней. Сырой камень сводов и стен был покрыт плесенью и поверх неё сочилась вода, из глубины подземелья шёл тяжёлый воздух. У сопровождавших стражников стало как-то тяжко на сердце.