Владимир Логинов – Дороги очарованных (страница 13)
Под сапогами пришедших захлюпала вода, и с каменных ступеней со звуком падающих в стоялую, вонючую воду, спрыгнули, подняв брызги, чёрные, здоровенные жабы, а ещё из – под ног в стороны, с недовольным визгом, рванули крысы размером с кабана и красными глазами, источавшими ненависть. Ключник открыл ещё одну дверь с пудовым замком и люди зашли внутрь подклети на каменный помост со ступенями ведущими вниз.
–– Може в энтом подземелье есть ещё якой ни то ход, щель? – нарушил общее молчание воевода. – Аль лаз?
–– Ни лаза, ни щели! – сообщил тысячник Ворон.
–– А проверяли надёжные люди?
–– И усердные, воевода!
–– А кто?
–– Да вот энти воры, воевода! – начал подобострастно рассказывать подробности Ворон. – Мы их егда сюды засадили, я им сказал: «Ну, разбойники, убивцы государя, казнокрады и христопродавцы, кто ведает о вине своей, ищите здеся дыру, другого выхода не ищите! Гнить вам здеся вечно!». Тако оне, господин воевода, всё тута обшарили, всю воду под ногами истоптали, она тута нигде ниже пояса не стоит, из земли натекла, река-то Клязьма близёхонько. А за тутошней водой стена из камню башенного. Истово, батюшко, искали всяку щель, усерднее тараканов.
–– Ну, ин ладно! – одобрительно буркнул воевода.
Когда тусклые свечи осветили дверной проём, узники, отвыкшие за двое суток пребывания в мокром подземелье подклети от всякого света, застыли, стоя почти по пояс в тухлой воде. Язычки огня свечей показались им нестерпимо яркими. Зажмурившись, они поначалу привыкали к скудному свету, ещё не видя толком, что на порог вступил сам грозный владимирский воевода, но уже нутром чуя, что близится неотвратимое решение их участи. Твердислав заговорил, и это ожгло их сильней кнута палача:
–– Все здеся?
Они подавленно молчали. Он заговорил в раздумье:
–– У меня тако и заведено: кто посягнет на живот государя моего, хоша бы и в мыслях, на людей его, аль на имущество его, тот на том и сгинет!
Кто-то застонал, запричитал в потёмках. Слово «сгинет» не предвещало помилования. Их лица всплывали из тьмы, белые, оробевшие, искательные, обрюзгшие, с рваными бородами, и снова пропадали во тьме. А он стоял над ними, на пороге и жёстко смотрел на участников преступных дел и развлечений за счёт уворованной казны великого князя.
–– Все здеся? – повторил он жёстким, словно хлыст голосом. – Може забыли кого? Кто ещё проливал кровь Боголюбского? Кто ликовал с вами? Говорите, христопродавцы!
Но им казалось, что собрано здесь даже вдвое больше людей, в какой-то мере принимавших участие в заговоре. Они все тут нашли друг друга.
–– Молчите! – огрел словом воевода.
Тогда бывший казначей Анбал Ясин на отёкших, больных ногах, булькая тухлой водой, с трудом выдвинулся из толпы вперёд. Лицо его в засохших кровоподтёках, с выдранной местами бородой, выглядело как-то жалко и заискивающе. Он сипло заговорил и дрожащий голос его больше походил на замогильный:
–– Болеем, простужаемся тута, воевода!
–– Я не лекарь!
–– Батюшко! – сипло взвыл Анбал Ясин. – Мы тута в ничтожестве, в сраме, во тьме и в слякоти пребываем! Каемся, сокрушаемся об убиенном князе Андрее. Ото всего сердца, отец, молим тебя: прими в свою руку рукояти мечей наших и великую верность тебе великому князю Михаилу…
–– Ишь ты! Речист! – презрительно бросил Твердислав.
Светильник дрогнул в руке Ворона, пытавшегося скрыть свой тайный смех.
Воевода недовольно скосил глаза на Ворона.
–– Истинно, батюшко, речист! – заговорил Ворон. – За красноречие и был назначен князем Боголюбским казной его заведовать, да и на пирах энто завидная доблесть.
Воевода кивнул в белеющее внизу лицо Анбала:
–– Сперва спытаю остроту ваших мечей на ваших жирных и нечестивых шеях!
Не слушая мольб и просящих возгласов, воевода отвернулся и пошёл из вонючей подклети наверх. Родий, шагнувший вслед за Твердиславом, услышал как тысячник Волк прорычал напоследок:
–– Проклятые христопродавцы! Мой воевода, дружина володимирска, да и я грешный с Вороном вот, Глебу Рязанскому и княжёнку, отроку Ярополку, яко вы, сучье племя, не присягали! Едино крест целовали токмо князю Андрею, да вот князю Михайле, брату Боголюбского…
*****
На большой площади возле Золотых ворот, утром, на пронзительный зов дружинных труб, собрался разношёрстный, городской люд. В основном здесь собрались ремесленники с семи главных концов Владимира и торговцы мелким товаром. Все они, конечно, знали зачем их собрали, но ожидали подробностей по делу об убийстве князя Андрея Боголюбского. Воевода Твердислав со своими ретивыми помощниками Волком и Вороном стоял на телеге и мрачно рассматривал толпу горожан. Рядом с ним находился и Родий, а друг его, дракоша Василий, как обычно в теле голубя сидел на коньке крыши одного из ближайших домов и прислушивался, о чём говорят в народе. Тысячник Волк зычно крикнул в толпу:
–– Ведаете ли, для чего вас тута собрали?
–– Возвещай, Волк! – крикнул кто-то из стоящих поблизости. – Про узников, что в башне заключены, вестимо нам!
–– Ну, а, коли, вестимо вам, тако речи долгие орать вам тута не буду. Воры и корыстолюбцы, убивцы великого князя Андрея, по воле брата Боголюбского князя Михайлы, нами словлены! И желательно ведать нам, яко прикажете вы, люди володимирски и другие тож, поступить с ворами энтими? Реките – изрубить их, яко капусту, повесить, утопить, спалить на костре, аль высушить, да стереть в порошок?
–– Повесить христопродавцев! – сразу раздались голоса.
–– Вешают бешеных собак, да простолюдинов, а оне боярского роду! – возразил кто-то из бондарей. – Не можно!
–– Отсечь главы их непутёвые, да и вся недолга! – заговорил дребезжащим голоском старый рыбак Иван Каряка, что стоял рядом с телегой.
–– Ишь ты, якой добрый! – вскинулся шорник Степан Корень, по прозвищу Драная кожа. – Шибко велика честь! Энта казнь токмо князьям позволительна, аль не знал?
–– Тако Аким-то Кучка боярского же рода! То всем известно, он Степану Кучке, которого великий князь Долгорукой за непослушание повесил, младшим брательником приходился! – крикнул кто-то настолько явственно, что услышали многие.
–– А козёл-от шелудивый, Анбал Ясин, из грязи князем Андреем был взят в свиту свою, из праха возвеличен! Вот и пригрел Боголюбский змеюку на свою буйну головушку! – звонко заметил некто из толпы.
Люди, услышав такое мнение, сразу же дружно согласились.
Из толпы собравшихся, от Кузнечного конца выступил городской коваль Василий Зима. Большинство собравшихся знали его как человека солидного рассудительного, имевшего немалую семью. Для большей убедительности кузнец, взмахнув рукой, крикнул:
–– Чего тута долго рядить, да рассусоливать! Делать вам больше, яко я погляжу, нечего. Камень на шею, подлецам да и в воду! Вон хоша бы и в озеро Светлое, что за городской стеной!
Но нашлись и такие, кто был против:
–– Да-а-а! – овечьим голосом заблеял старый рыбак Каряка. – Неможно сие! Я тамо рыбку ловлю! Сами ведаете: тамо лещи, голавли, да щуки просто толпами ходют! Пошто озеро поганить, люди добрые? Друго место поискать надобно!
–– Ништо! Небось, твои лещи и щуки вмиг отъедятся на боярском мясе, нагуляют бока-то, станут, что твои кабаны и тебя, хрыча старого, с лодки-то и сдёрнут! – захохотали в толпе.
–– А кто ж егда вас рыбой-то кормить будет, охальники?! – тут же не замедлил отпарировать старый Каряка. – Неужто поганую жрать будете? Срамники!
–– Хватит! – заорал тысячник Волк. – Чего гогочете, словно некормлены гуси на подворье?! Тута дело сурьёзное, а им хаханьки! Ишь развеселились! Дело глагольте, коли вы граждане града Мономахова!
–– Утопи-ить!!! – выдохнула площадь.
–– Всё люди! Вот тако мы и порешим! До завтрева! – гаркнул Волк и спрыгнул с телеги.
Воевода и остальные, кто был на телеге, последовали за ним. Народ медленно расходился, обсуждая текущие, в общем далеко нерадостные события в стольном городе Владимиро-Суздальского княжества.
*****
У Родия во Владимире своего дома не было, потому как своей семьи до сих пор не создал, так и строиться ни к чему, да и из-за постоянных разъездов всё как-то было некогда. В родительском доме жила большая семья старшего брата Светозара, но по приезде во Владимир, Родий заходил к брату только в гости, а для временного житья в столице он всегда останавливался у одной вдовы. Имя у вдовы – Мария Левкратовна Василькова, она была гречанкой и женой князя Василько, младшего, сводного брата Андрея Боголюбского. Мария была родом из Византии и отец её, протосикрит империи Левкрат Дука, заведовал секретным отделом в правительстве императора Мануила 1 Комнина. Свекровью Марии была византийская принцесса Елена, вторая жена князя Юрия Владимировича Долгорукого. Невестка Мария Левкратовна, сама гречанка, всегда тяготела к Византии, и была рада заграничным подаркам Родия, который успел уже дважды побывать в Константинополе.
Терем у Марии Васильковой большой, на высоком каменном фундаменте, пятикомнатный, если не считать обширной кухни с огромной печью. Муж, князь Василько Юрьевич, умер в 1161 г. и кроме византийской жены у него никого не было, детей так и не нажили. Князь Андрей, предложил, было, через год после кончины Василько, вдове Марии жениха, одного боярского сына, молодого сотника из своей дружины, да только та отказалась, то ли не по чину, то ли просто не понравился. Родий особо-то и не интересовался.