Владимир Личутин – Беглец из рая (страница 149)

Сам автор помещает в центр своего произведения проблему «человек и (анти) система». «Я долго искал название, – вспоминает автор. – Идея нового романа, правда, возникла сразу – с неким фантастическим и философским наполнением, вроде "Головы профессора Доуэля": уничтожить антисистему, которая царствует на Руси с древних времен.

Вот мой герой и стал размышлять, как антисистему с помощью Бога перевести в русло природной системы, но не революционными методами, а с помощью короткой словесной формулы, проникающей в сознание человека, внедряющей в душу новые (консервативные) смыслы, возвращающей религиозное сознание, чтобы православный превратился в строителя рая на земле. Он стал изучать неизвестные или плохо понятые свойства "слова" как созидательного "инструмента", невидимого глазу, но более могущественного в своей созидательной силе, чем самое совершенное разрушительное оружие».

Онтология Слова

Профессор Хромушин посвящает свою диссертацию «сущностной роли слова в логических системах», словно беря эстафету у личутинского «домашнего философа» и у самого автора. Ученый-«душевед» пытается понять онтологическую суть Слова в этом мире: «Земную жизнь слова и небесную, его объем и энергию, его рождение и усыпание, его плоть и дух». В таком контексте Слово выступает как победная сила, способная создать или разрушить любую выстроенную рациональным умом систему жизнедеятельности. И здесь автор вновь опирается на уже запечатленные им в «Душе неизъяснимой» народные представления о силе и роли Слова, которое «живет само по себе и особую силу имеет: неправильно сказанное, оно неправильно и существует», вызывая сбой в логической системе и ее разрушение. На этот раз автор передоверяет своему герою право научного обоснования глубинного народного знания.

Наивно? Быть может – а может и нет. Ибо перед нами – самобытный эксперимент писателя: попытка логикой художественного образа поверить народные истины, которые могут показаться устарелыми, даже неуместными в жестком круговороте современной цивилизации, с ее технологическими мощностями и господством рационального ума. Какое там слово, если нажатием кнопки человек способен столь многое создать или разрушить?! Однако – человек, а не кнопка сама по себе. А Слово – сугубо человеческий атрибут, без которого невозможна наша жизнедеятельность. И оно не имеет влияния на нашу жизнь? Тоже нелогично.

Об этом и речь в необычном личутинском романе, обнаруживающем странное свойство новой нашей реальности, где естественное стало казаться насколько неестественным под наслоением мифов и ложных установок, что просто дух захватывает, если всмотреться в суть вещей. Если? Но именно этим и занят автор и его герой – лишний человек наших дней, исторической волной выброшенный из круговерти социальной жизни и политической борьбы.

«И опять в логической системе образов… – магнетизм неумирающего сердечного слова».

Онтология Слова в романе предполагает и своего рода фатализм, веру в предопределенность очерченной словом судьбы, но и – предупредительную роль слова. Вербальная доминанта, входящая в именной ареал нигилиста Хромушина, возникает в речи его сельской соседки, по имени и поведению напоминающей вещую старуху Анну из «Последнего срока» Распутина: «За ним же горя ходят…» Хромушин воспринимает это как своеобразное заклинание, в котором прорисовывается знак беды и судьбы: «предначертанность жизненного круга, из которого не выскочить». Здесь и обреченность, но и возможность что-то предусмотреть, предвидеть: ведь это еще и «ключ к познанию грядущих событий и остерег от будущих злоключений».

Человек и (Анти) Система: спор о герое

Говоря о прототипе своего героя, писатель подчеркивал позитивную, светлую сторону созданного им образа: «Сам герой почерпнут из жизни, из близкого мне окружения, но нет смысла рассказывать о нём, открывать подробности. Достаточно того, что он знает о романе и одобряет его, не видя на страницах его подвоха, скабрезности, унижения, насмешки иль сатиры. Можно лишь добавить, что это глубоко русский интеллигент, лишенный тщеславия и гордыни, большой умница, глубоко православный человек, но, увы, не избежавший житейских сложностей, передряг и омутов, откуда то и дело подхватывает нас нечистая сила и обручает с несчастиями».

Конечно, между прототипом и созданном в романе типом – тьма различий. И, думается, не стоит воспринимать личутинского героя лишь в светлых, как свойственно автору, или только в темных тонах, как сделал критик В. Бондаренко в отклике на только что вышедший роман.

«Кто он – Павел Петрович Хромушин – серийный мистический убийца, вампир-интеллигент или же остро чувствующий жизнь и потому предвидящий события тонкий психолог?» – задавался вопросом критик, вроде бы принимая любой ответ: «У каждого читателя так и останется своя версия событий» (Бондаренко В. Антисистема, или Раскольников без топора // Экс-Либрис. 10.03.2005).

Трактовка же самого критика лишена усложненности. Как-то простодушно принимая на веру формулу «За ним же горя ходят…», критик подверстывает под неё и всё происходящее в романе, обволакивая облик профессора смертоносными миазмами и обвиняя его в гибельном развитии сюжетных линий. Философия от этого отодвигается куда-то подальше, а на первый план выходит детективная интрига, и весь роман воспринимается чуть ли не как история серийного убийцы вроде «парфюмера» или «коллекционера» новой формации. С другой стороны, критик свел эту линию лишь к сюжетности: к историям нескольких связанных со «зловещим» профессором персонажам, уйдя от общественной роли героя и его типологического статуса.

На самом деле всё гораздо сложнее и одновременно человечнее, просветлённее. Недаром В. Вавжинчак, автор статьи о личутинском герое как «неизлечимом» идеалисте и новом «лишнем человеке», выделяет такие черты этого типа в русской литературе: «Жизненная неустроенность, внутренняя дисгармония и столь же непоколебимое, сколь нереализованное стремление к высоким светлым деяниям – все эти черты присущи "лишним людям", своеобразным русским Дон Кихотам» (Вавжинчак. Там же. С. 78). Начнем, однако, с сумрачной стороны истории одного беглеца…

Действительно, автором точно замечено явление наших дней, которое можно назвать прямым следствием геростратства 90‐х, к подлинной демократии никакого отношения не имеющего. Заметим, что сам психолог Хромушин – бывший строитель «рая на земле», и именно по его наводкам проводилась искусная манипуляция массовым сознанием с учетом извечного российского долготерпения, милосердия по отношению не к падшим, но к жирующим во власти – «жалости к ним как страдальцам за народ… де, ну случилось не так, как подгадывали реформаторы, но никто вас не обманывал, ну получилась несостыковка, и вы, миленькие мои, потерпите сколько-нибудь…».

С ужасом оглядевшись вокруг, бывший автор реформ увидел «Россию, живущую по системе сбоев», олицетворение которой – телераёк с кукольными фигурками вождей и иже с ними, намертво замкнутыми в «ящике» псевдовремен. Не стоит забывать, что всё изображенное в этой резко критической книге показано глазами героя, человека отрицающего: повествование ведется от его «я», выносящего самые нелицеприятные оценки Системе, текущей политике, власть имущим, нынешней России и Западу, эмансипированным женщинам и безвольным мужчинам. Что это? Лик нынешнего нигилизма?

Разочарование реформатора в плодах собственных усилий закономерно. Перед ним – последствия реформаторского нигилизма, безжалостно разрушившего прежнюю систему в попытке создать иную, подлаженную под нужды новых властей. Но возникшая в результате химера – лишь звено в общей цепи исторических сбоев, которые изучает отошедший от дел профессор. По его логике вещей, новый сбой конца века закономерен – ведь создана еще одна «антисистема, отрицающая природу как мать родную». Исток нынешних российских неудач усматривается в прошлом стремительно раскрестьянившейся в ХХ веке, подавившей свое органическое развитие страны. И в этом автор целиком солидарен со своим героем.

Приведу, однако, размышления самого писателя – достаточно спорные в своей исторической части. По его мнению, «антисистема царствует на Руси с кончиною Ивана Грозного. Это последний великий князь, который противостоял конфликту "Человек – Земля", из последних сил замирял его, сообразуясь с религиозной нравственностью русского народа. В чем-то преуспел, силою уничтожив феодальную распрю и создав великое государство, но в чем-то и проиграл, ибо своей прозорливостью, своей высокой духовностью и множеством талантов, которые даровал ему Господь, возбудил к себе зависть и желание боярства вернуться к прежнему вотчинному владычеству. И это немирие к великому князю, убитому врагами, перешло на всю Русь, породило в ней долгую хворь, загнало державу в непонятное стремление поисков смысла нового жизнеустройства, ещё не готовую к коренным переменам государственных принципов.

Иван Грозный вызвал любопытство: а что будет, если мы прижмемся к лютеранам, католикам, к иудеям, к протестантам. Из этого любопытства захотелось изменить промыслительный коренной путь России. И в возникшем споре "антисистема" взяла верх над Матерью Сырой Землею. И случившийся раскол на Руси – следствие незатихающей борьбы, которую Иван Грозный притушил, но не вполне. После же его смерти схватка эта приняла самые жестокие, варварские по отношению к простецу-человеку свойства и методы. И это противостояние, увы, не затухает и поныне. Стяжательство и ростовщичество как новые формы существования России были узаконены уже при Петре; и делец, ростовщик, меняла и процентщик, сидящие на горбу мирового человечества, презирающие "почву", стали господами».