Владимир Личутин – Беглец из рая (страница 151)

Плоть окончательно побеждает дух, игра страстей – подлинность любви. «Блудня» уносится от жениха, словно ведьма на шабаш, забирая пригрезившийся ему лучик света и встречая в городских пещерах погибель от тех самых «зверей» в людском облике, от которых пыталась укрыться с «беглецом из рая». Так сбываются «звериные» кошмары, сновидческая символика предсказывает реальные события, словно управляя человеком и жизненной материей. И это неудивительно, если верить вещей силе сновидений. Ведь «появление животных в снах и видениях… выражает еще не упорядоченные и не вполне осознанные энергии, не подвластные воле человека (в том же смысле, что и власть над инстинктами). По Юнгу, животное олицетворяет нечеловеческую душу, мир подсознательных инстинктов, а также бессознательные области психики» (Керлот Х. Словарь символов. М., 1994. С. 201). И тем не менее.

После философского вступления к «Беглецу из рая» весь роман развивается под знаком преодоления «вечного бессонного медведя», которое дается герою нелегко и лишь в финале. В итоге побеждает идея Преображения, которая пронизывает всю русскую литературу, отразившую жгучие противоречия в русской душе и национальном характере. Ситуация преображения в произведениях русских писателей – от Пушкина до современности – означает переход человека из состояния внутреннего одичания в очеловеченное, праведное: через живые и искренние чувства доброты, любви, сострадания.

Не следует забывать, что в случае с личутинским «Беглецом» перед нами – своего рода исповедь кающегося грешника. Содеянное им зло Хромушин видит в разрушительных плодах тех реформ, которые он конструировал рациональным умом и проводил в жизнь, будучи советником президента в 90-х. Отсюда – лишь отрицательное значение того начала в его душе, которое звериным образом проявляется в сновидческом зачине. Об очистительных процессах, которые вызывает осознание присутствия «зверя в душе», герой не думает, поскольку сам вовлечен в этот процесс, а не наблюдает его со стороны. Между тем по законам литературности зачин дает некий импульс, направляя все развитие романа в определенное русло. И все покаяния героя, его мучительные переживания собственного разрушительного воздействия на окружающий мир составляют своего рода сферу сопротивления борющейся со злом в себе души. Цель и итог такой борьбы – преображение, очеловечивание!

Рай утраченный – рай обретенный?

В такой устремленности героя и автора чувствуется мироощущение средневекового человека, склонного к поверке своей жизни Божественным абсолютом. Тогда «земной путь всякого человека сам по себе это лишь хаос, нелепая череда разрозненных фрагментов, обретающих единство и смысл только тогда, когда они озаряются светом небесной истины»(Словарь средневековой культуры. М., 2003. С. 21). Отсюда и убежденность личутинского «беглеца» в искажении нынешней цивилизацией предначертанного свыше пути.

«Видно, что-то нарушилось Божеское, заветное, и мир пошел в раскоряку, причудливо изъеденный червием. Когда-то и Зулус (речь идет о бывшем военном из материнской деревни Хромушина. – А. Б.) был пареньком природным, прилежным, а нынче похож на броневую машину, лишившуюся одного трака; елозит, вспарывая дернину, взревывая и пуская выхлопной чад, но не выбраться ему из болотного тягуна на город, откуда открываются цветущие долины. И сила вроде бы есть, но куда ее деть? Теперь нет для Зулуса любви, но только зов крови, а мертвый человек для него – падаль и бревно, по которому жалость излишня. Может, он один такой оглашенный, причудою жизни выпавший из человеческого порядка и сейчас страдающий за всех, перенимающий на себя все вины человечества?

Да нет же, вся Россия от края до края нынче, увы, живет по логической системе сбоев…».

В личутинском романе мотив заблудшего человечества, как мы видим из процитированного, противостоит христианской идее искупления через страдание и сострадание. Основной признак расчеловеченности, по Личутину, – утрата способности к любви как духовному чувству. По законам социал-дарвинизма, остается лишь зов плоти, крови. Вопросы жизни и смерти обретают тогда однозначно биологический смысл. Отсюда – череда смертей разных персонажей, завершающаяся смертью потерявшего дочь Зулуса. Таковы трагические следствия «системы сбоев» в природе вещей.

В «Расколе», «Скитальцах», «Беглеце» помещение автором героев в странные, необычные, экстремальные, невыносимые обстоятельства побуждает их к переходу в трансцендентные состояния, раскрытию неких сверхчеловеческих сил личности, позволяющих читателю заглянуть «по ту сторону» жизни и смерти.

Какова природа национальной личности, движущейся из глубин истории – в нынешние времена? Какие неведомые свойства сокрыты в человеке и раскрываются в экстремальных ситуациях переходного времени? Всё это вопросы национального самопознания…

В современной русской прозе проявляются разные ментальные переживания – «истязающее душу одиночество, тоска по лучшей доле», «гнетущее унынье», «эта безлюбовная одинокая жизнь», что столь «глубоко корежит, портит человека», и неизбывное чувство отторженности у пленника обстоятельств:

«Темная бездна вдруг открылась передо мною, и я в это мгновение (в момент смерти матери Хромушина. – А. Б.) ясно представил то, что отчаянно прятал от самого себя, – я остался один на всем белом свете; вот отчего так цеплялся за Марьюшку, ибо боялся осиротеть. Последняя защита… окончательно рухнула».

В преодолении этого мертвого слоя задействована не умершая еще душа, на дне которой сохранились воспоминания о золотой поре детства, о счастье материнской любви. Это – единая и порой единственная точка отсчета, задающая возможность человеческого воскресения, но и искаженность развития человека, от себя давно отступившего. Недаром первые две части пятичастного личутинского «Беглеца» проходят под знаком Матери-спасительницы, а третья открывается признанием невосполнимости утраты, вместе с которой обрывается родовая нить: «Со смертью матери… обсеклось, отступило от меня в потемки бытия родовое обиталище, земля отичей и родичей, коей утешал себя в горестные минуты».

Так что же остается людям? нашему герою? где искать спасение? и возможен ли рай успокоения в его мятущейся душе?

В противовес сковывающим формам мира внешнего, отчужденного столь важен для Личутина человек сокровенный, внутренний – самораскрывающийся в свободных движениях души на своем личном пространстве. Еще в 70‐х образ философа получил эпитет «домашний» в одноименной повести Личутина о Баныкине и его жене. Автор остался один на один с героиней в повести «Вдова Нюра», заглянув в сновидческие и дневные грезы одинокой охотницы. И в романе о «беглеце» герой сознательно отделяет себя от внешне-показной, парадно-официальной стороны жизни. Это именно беглец из сотворенного в расколотом обществе элитарного «рая», «блаженного острова» псевдодемократии. Подобно герою «Хромого беса» Лесажа (ср. созвучие фамилии личутинского героя – Хромушин), автор словно поднимает крыши, прикрывающие частную жизнь нынешних людей в деревне и городе: заглядывает вместе с читателем в дома, открывает бытовые обстоятельства, слушает вольные речи русского человека в застолье и «кухонных» революциях, даже проникает в мысли и чувства, сокрытые в глубинах человеческого «я».

Что же там? к чему стремится сокровенный, подлинный – отринувший свару за власть и участие в разграблении многострадальной своей отчизны – человек?

«Давно ли горел, метался по Москве, сжигал себя на словесных ристалищах, вербуя сторонников, перетягивал колеблющихся на свою сторону, подбрасывая в их засохшее воображение картины грядущего преображения России, и полагал, что только для бури и был рожден, но когда волнение штормовое утихло, когда море сгладилось, и вся пена осела на берег вместе с медузами и водорослями, испускающими пряный запах, оказалось, что мой безумный бег по столице и проповеди истин были воплем ослепшего человека посреди безгласной пустыни. И тогда лишь понял, как ладно, оказывается, жить взаперти, нетревожно, отгородившись от безумной гонки за славою и чинами».

Но и здесь автор избегает однозначной оценки, испытывая в какой-то мере недоверие к добровольному отшельничеству героя и собственно бегству его из «рая». Феномен Бегства, сменивший в эпоху цивилизационного слома возвышенное Скитальчество, в романе о «беглеце из рая» развертывается разными гранями. В личностно-семейном плане он относится к типу беглеца от семьи и обязательств. Вот как мать Павла-сколотыша вспоминает о его отце, напоминающем Степку из «Скитальцев»: «Бегун был… родного угла не знал, тепло не хранил, ворота всегда нараспашку». Но «рай», куда и откуда бегут герои в романе, – не только мирный родной дом, неизбывно притягивающий человека…

Концепт «рая» и русская судьба

Думается, смятенное состояние героя-«беглеца» в романе, как и пристальное авторское внимание к концепту «рая», – показатель не только возникшей в его социальном мире аномалии, но шире: утраченной мировой гармонии, равновесия в природе вещей. Ведь «ад и рай в благополучные времена находятся в человеке в равновесии, им незачем ратиться, они ведут себя так неслышно, как бы вовсе отсутствуют, даже ничем не напоминают о себе…». Культивация же нового «рая» как образа цивилизационного благополучия, находящегося где-то вверху иерархической социальной лестницы, сближает личутинских героев с драйзеровским Грифитсом и другими искателями счастья в мировой литературе. Типологическое сходство очевидно – особенно в «закадровом» сюжетном плане, который составляет движение героя вверх по социальной лестнице и падение с нее (изгнание из «рая»).