Владимир Лещенко – След «Семи Звезд» (страница 65)
Но как ловко и быстро эти люди их нашли! Может, он не убил Хромого, а ему сгоряча показалось? Нет, людей со сломанной шеей он видел достаточно…
Да, мент, начал ты поздно, но хорошо – пять трупов за сутки! Хотя до дюжины Борисыча тебе расти и расти.
Стоп! Как он мог это упустить?! Тот бандит-сектант, прежде чем умереть, назвал его именно «ментом». И до того тоже… «Мента валите!». Как же он не обратил на это внимания?!
Вадим еле удержался, чтоб не ударить себя по лбу. Ох, действительно одна извилина и та от фуражки! А еще потомственный интеллигент! Хотя понятно – его столько раз за время службы клиенты называли ментом, прибавляя еще самые разные эпитеты, что подобные высказывания уже и не задерживались в памяти. Но все равно – как же он упустил?
Получается, подручные этой непонятной «экселенции» знали, кто он такой! Но откуда? Точнее, от кого? У них свои люди в местном ОВД? Такое по нынешним временам вполне возможно. Но он же не успел никого предупредить о своем приезде, да и командировка была почти незаконной! Или доброхоты из МУРа послали телекс в область, мол, приедет наш человек, подстрахуйте и помогите? Вряд ли, не в обычаях Серебровского помогать строптивым подчиненным.
А может, урки обозвали его так тоже по привычке? Для них каждый смелый противник – обязательно мент. Ибо кто еще способен противостоять оголтелым и наглым преступникам? Нет, не надо себя успокаивать.
Но кто вообще знал про его командировку? Генерал, начальник отдела, секретарша… Ну, и его подчиненные.
И тут майора вдруг озарило. В самом деле, как молния вспыхнула. Он вдруг понял – кто именно лучше всего подходит на роль осведомителя. И не только осведомителя…
В предрассветных сумерках к покинутому селищу вышел крупный матерый волк.
Принюхался, втягивая знакомый запах двуногих. Но хотя и был голоден, не решился попробовать поохотиться – инстинкт подсказывал зверю, что в брошенном жилье сейчас обретается не жертва, а охотник – не чета даже ему…
Глава пятнадцатая. Кулашному бойцу
– Не время предаваться неге, барон! – вскричал Иван, вламываясь в «восточный» кабинет. – Дело еще не завершено!
Пристав, вальяжно расположившийся в мягком кресле у восьмиугольного столика с курильницей, очумело уставился на поэта. Мундштук кальяна выпал из его рта. Отвечал немец как-то заторможенно.
– Господин копиист? А вы что здесь делаете?
Боже мой, да он никак запамятовал, что с ними произошло, и где они находятся!
Барков старался не смотреть на Брюнетту, при его появлении резво вскочившую с канапе и теперь стоявшую с бледным лицом и нервно кусавшую губы.
– Как его привести в чувство? – спросил у вошедшего вслед за ним в комнату фельдмаршала.
– Ну, это мы мигом, – осклабился тот, подошел к столику и склонился над кувшином с вином.
Понюхал и брезгливо покачал головой:
– Мосельское… Кислятина! Мошет случиться несварение шелудка… Впрочем, вы иуноши молодые, сдоровые, авось и пронесет… Тьфу, то есть наоборот, не пронесет…
Достал из кармана толстый кожаный кисет, развязал и запустил в него тонкие, побитые коричневыми старческими пятнами пальцы. Подцепив порцию некоего темного порошка, поглядел – достаточно ли, также понюхал и высыпал в кувшин. Там что-то забурлило, зашипело. Выплеснулась пена, будто от пива или шампанского.
Старик удовлетворенно кивнул и наполнил два хрустальных кубка, стоявших здесь же. Один подал Ивану, а второй попробовал всучить офицеру.
Пристав явно был не в себе и не смог удержать чашу, едва не расплескав содержимое. Граф тихонько выругался и словно маленького ребенка принялся поить барона.
Поэт некоторое время колебался: пить или не пить. В принципе, ежели бы фельдмаршал хотел его отправить к праотцам, то мог бы это сделать уже давно. Ведь Иван полностью в его руках и воле. Но все же глотать невесть что не хотелось.
Напиток не пах никак. Вернее, пах, как и положено доброму мозельскому вину: виноградной лозой, взращенной на берегах бурного Рейна.
В столице пробовать такое Ивану приходилось нечасто. Дорого и не забирает. Чтоб напиться, надобно кувшина три-четыре опорожнить, да и то не всегда подействует. Пустая трата денег. Но иногда за обедом у Михайлы Васильевича Ломоносова его потчевали стаканчиком-другим. Академик кисленькое винцо уважал еще со времен своей бурной студенческой юности, проведенной в Германии.
– Пей, крестник, не сомневайся, – ехидно подначил его граф. – Чудный напиток! Слово даю, тебе ни расу в шисни не приходилось такой пробовать…
Молодой человек, мысленно перекрестясь (ну, не срамиться же в самом деле публично), одним духом опорожнил весь кубок. Да так и замер, прислушиваясь к своим ощущениям, вспоминая…
Сначала внутри не происходило ровным счетом ничего. Так, потекла сладковатая (а вовсе не кислая) влага в желудок и ударили в нос смешные пузырики газа. Но потом… Потом в голове словно взорвался фейерверк. Разноцветные пятна поплыли перед глазами, застилая явь. Последнее, что удалось сохранить в памяти Ивану до этого, были устремленные на него широко распахнутые, испуганные очи Брюнетты.
Одновременно с праздничными огнями нечто странное стало происходить и со всеми членами поэта. Руки и ноги на некоторое время перестали его слушаться. То там, то здесь ровно кто махонькими, но сильными кулачками застучал по мышцам.
Не в силах удержать равновесия, Ваня опустился на четвереньки. Так стало полегче. Даже голова перестала быть тяжелой, а с глаз спала пятнистая пелена.
Взглянул на барона, как он там. И очам своим не поверил. На том месте, где пару минут назад был пристав, теперь стоял… рыжий большущий пес! Вел он себя более чем странно. Удивленно вертел головой, пытаясь цапнуть самого себя то за бок, то за лапу, то за хвост. Потом, обратив-таки внимание на поэта, застыл на месте, принюхался и с радостным лаем кинулся к нему, забегал вокруг, подпрыгивая и норовя лизнуть в нос.
Барков хотел прикрикнуть на собаченцию, отмахнуться от нее, но… у него не вышло ни то, ни другое. Точнее, получилось, но совсем не так, как он представлял. Вместо бранного окрика из горла вырвалось… злобное рычание и такой же лай. А рука отчего-то стала… мохнатой рыжей лапой.
Он со злобой повернулся к графу. Что же тот такое с ним учинил?!
Старик по-доброму улыбался и одобрительно кивал головой. Потом по-итальянски сложил пальцы в пучок и поцеловал в знак наивысшего восхищения делом рук своих.
Ваня перевел затравленно-одуревший взгляд на Брюнетту. Хм, и та тоже глядела на него без испуга и отвращения, а с каким-то ожиданием, что ли.
– Видишь, крестник, я тебя не обманул, – развел руками фельдмаршал. – Теперь вы с Гекатиной сворой будете на равных. И не только с нею… Не страшись! К утру все минется. Даше головной боли не останется…
– Дядюшка, – вдруг решительно молвила девушка, шагнув к графу. – Позвольте и мне… Ну, с ними…
Дядюшка? Так старик и есть тот самый «поручик»? И куда это она собралась?
– Ты уверена? – проскрипел вернувшийся.
Брюнетта кивнула.
– Смотри, дитя. Сие мошет быть опасно.
– А они? – кивок в сторону поэта с бароном.
– Они кобели… то есть муштшин. У них органисм покрепче твоего будет.
– Все едино, – уперлась красавица.
– Ну, гляди сама.
Граф на глаз наполнил кубок на две трети – меньше, чем наливал мужчинам. Подумав, достал из другого кармана иной мешочек. Здесь порошок был алого цвета. Растворив его в вине, подал чашу Брюнетте.
– А вы отвернитесь, охальники! – прикрикнул на обращенных. – Неча гласа пялить почем зря! Даме неудобно.
Иван с бароном глухо заворчали, но повиновались. Поэт лишь услышал негромкий, на болезненный стон-вскрик. Потом стук чего-то упавшего на пол.
Когда им позволили вновь повернуться, они увидели, что в кабинете кроме них появился и третий представитель собачьего племени (если, конечно, не считать Псоглавца, неотступно следовавшего за поэтом): очаровательная поджарая сука такого же рыжего окраса. Лишь на лбу осталась прядь шерсти цвета воронова крыла – напоминание о дивных волосах Брюнетты.
– Ладно, – хлопнул в ладоши граф. – Полно бесдельничать. Пора в подвал. Дело есть дело…
Псица неслась впереди, как бы указывая путь. Мимо мелькали комнаты, наполненные разнообразными диковинами, похожими на те, что находились в «восточном» кабинете. Но больше было роскошной мебели, копий античных статуй, ковров, гобеленов, дорогой посуды. Как видно, чародей не бедствовал. Хотя, возможно, вся обстановка предназначалась не ему, а тем высоким гостям, которых время от времени приходилось принимать здесь поручику Р…ну.
Но вот они притишили свой бег. Начался спуск в подвальные помещения – один бесконечный коридор, обложенный камнем. В своем привычном обличье Ивану наверняка пришлось бы нагибаться, пробираясь по низкому туннелю. А так двигались легко и споро.
По обе стороны коридора размещались какие-то покои – то ли жилые помещения, то ли кладовые, а может, и лаборатории, где старый колдун проводил свои непонятные опыты. Разобрать было нельзя, поскольку почти все оказались заперты. Двери прочные, дубовые, с коваными железными полосами и огромными амбарными замками.