Владимир Лазовик – Здесь говорит тишина (страница 3)

Сейчас же, спустя годы, этот подъем ощущался совсем иначе. Лёша, вытянувшийся, окрепший, давно переросший отца, шел ровным, размеренным шагом, почти не замечая уклона. Мышцы ног, привыкшие к нагрузкам, работали слаженно, дыхание оставалось ровным. Этот лесной склон теперь ничем не отличался от многочисленных пригорков и улочек их родного городка, уютно расположившегося в предгорьях. Он даже поймал себя на мысли, что физически ему совсем не тяжело. Давила только лямка рюкзака, давила не столько весом снаряжения, сколько тем, что было скрыто внутри, в самой его сердцевине.

Он и не подозревал тогда, в тот момент, когда делал первые шаги по этой тропе, уносящей его все дальше от привычного мира, насколько важным, насколько судьбоносным окажется этот одиночный поход. Он шел, повинуясь последней воле отца, погруженный в свои мрачные мысли, в свою свежую, острую боль. Ментальное здоровье – это словосочетание тогда показалось бы ему чем-то отвлеченным, книжным, не имеющим к нему никакого отношения. Он просто хотел выполнить долг, хотел, чтобы это все поскорее закончилось. Чтобы можно было вернуться и попытаться как-то жить дальше, хотя он и не представлял, как именно.

Ему и в голову не могло прийти, что эти девять дней, проведенные наедине с собой, с природой и с незримым присутствием отца, станут для него своего рода терапией, медленным, почти незаметным процессом исцеления. Что молчаливый лес, тихие чудеса, которые ему еще предстояло встретить, и даже сама физическая нагрузка, монотонность пути – все это постепенно, шаг за шагом, будет вытягивать его из пучины отчаяния, помогая переосмыслить потерю, принять ее и найти в себе силы жить дальше.

Но пока Лёша просто шел. Шел, не чувствуя особой усталости от подъема, но ощущая всей кожей холодное дыхание осени и тяжесть своего горя. Он еще не знал, что каждый шаг по этой тропе, каждый вздох этого смолистого воздуха, каждая ночь под звездами – это шаги к самому себе, к своему внутреннему покою. Он просто шел, потому что не мог не идти. И лес молчаливо принимал его, храня свои тайны и свое целительное волшебство до поры до времени.

Глава 2. Голос из прошлого

Подъем закончился так же незаметно, как и начался. Тропа снова выровнялась, извиваясь теперь по гребню невысокого холма, поросшего все теми же вековыми соснами. Лес здесь был чуть светлее, солнечные лучи чаще пробивались сквозь разреженную хвою, создавая на земле причудливую мозаику из света и тени. Лёша шел, погруженный в свои мысли, которые, как назойливые осенние мухи, кружили в голове, не давая покоя. Он старался не думать ни о чем конкретном, просто механически переставлял ноги, сосредоточившись на ритме шагов и дыхания.

Внезапно что-то привлекло его внимание. У самого края тропы, на влажном, покрытом мхом камне, сидела лягушка. Небольшая, буро-зеленая, с гладкой, блестящей кожей, она застыла в неподвижности, лишь крошечные золотистые глазки-бусинки внимательно следили за приближающимся человеком. Лёша остановился. Он не испытывал к лягушкам ни особой симпатии, ни антипатии, но эта почему-то приковала его взгляд. Может быть, своей абсолютной неподвижностью, своей сосредоточенностью, словно она была не просто лягушкой, а маленьким хранителем этого лесного уголка.

И тут, словно щелкнул невидимый переключатель, память услужливо подбросила картинку из далекого прошлого. Ему лет семь, не больше. Они с отцом тоже идут по лесной тропе, только другой, где-то недалеко от дачи. Солнечный летний день, вокруг жужжат пчелы, пахнет травами. И вот он, маленький Лёша, замечает на тропинке такую же лягушку. И первое детское, немного жестокое желание – пнуть ее ногой, посмотреть, как она смешно запрыгает, испугается. Он уже заносит ногу, обутую в резиновый сапожок…

«Лёша, стой!» – Голос отца, не громкий, но твердый, останавливает его на полпути. Он тогда испугался, подумал, что сделал что-то очень плохое, сейчас будут ругать. Но отец не ругался. Он присел рядом с ним на корточки, так, чтобы их глаза были на одном уровне, и указал на лягушку, которая, почувствовав опасность, замерла, сливаясь с землей.

«Смотри, какая она, – тихо сказал отец. – Живая. Она тоже хочет жить, как и мы с тобой. У нее своя жизнь, свои дела. Может, она спешит к своим деткам, или ищет, чем пообедать. А ты хотел ее пнуть. Просто так, ради забавы. Разве это хорошо?»

Лёша тогда покраснел, ему стало стыдно. Он что-то пробормотал про то, что она некрасивая, скользкая.

Отец мягко улыбнулся. «А разве важно, красивая она или нет? Важно, что она живая. Каждая жизнь, Лёшенька, даже самая маленькая, самая, на первый взгляд, невзрачная, имеет свою ценность. Представь, что ты – эта лягушка. А кто-то большой и сильный хочет тебя обидеть. Тебе было бы страшно? Больно?»

Он тогда кивнул, представив себя на месте маленького, беззащитного существа.

«Вот видишь, – продолжал отец, его голос был спокойным и очень убедительным. – Природа – это наш большой дом. А в доме нужно ко всем относиться с уважением. К дереву, к цветку, к муравью, к лягушке. Они все – часть этого мира, так же, как и мы. И если мы будем их обижать, то и наш дом станет хуже, беднее. А если будем беречь – то и нам будет хорошо и спокойно. Понимаешь?»

Лёша тогда не все понял до конца, конечно. Но отцовские слова, его серьезный, добрый взгляд, задели какую-то важную струнку в его детской душе. Он запомнил тот урок на всю жизнь. И больше никогда не пытался обидеть лягушку или другое живое существо без причины.

Отец очень любил природу. Не той показной, восторженной любовью, о которой кричат на каждом углу, а тихой, глубокой, почти сыновней. Он знал названия почти всех деревьев и трав, различал птиц по голосам, мог часами наблюдать за муравьями, строящими свой муравейник, или за пауком, плетущим свою искусную сеть. Он учил Лёшу видеть красоту в самом простом: в капле росы на паутинке, в узоре лишайника на камне, в полете бабочки. «Природа, Лёша, – говорил он, – это самый мудрый учитель. Она никогда не обманет, никогда не предаст. Только нужно уметь ее слушать и понимать».

Лёша стоял, глядя на лягушку, а в ушах звучал голос отца. Такой живой, такой знакомый. Воспоминание было таким ярким, что на мгновение показалось, будто отец стоит рядом, положив ему руку на плечо. Легкая дрожь пробежала по телу. Он не плакал, но в горле снова появился тот самый комок.

Лягушка, словно почувствовав, что опасность миновала, или просто устав от неподвижности, сделала несколько неуклюжих прыжков и скрылась в густой траве у обочины. А Лёша остался стоять, оглушенный этим внезапным погружением в прошлое. Это было первое воспоминание об отце за все это время, которое не причинило острой боли, а принесло с собой какую-то тихую, светлую грусть и тепло. Как будто отец снова был рядом, незримо направляя его, напоминая о чем-то важном.

Он глубоко вздохнул, вбирая в себя прохладный лесной воздух, и медленно пошел дальше. Шаги его стали чуть увереннее, а взгляд – внимательнее. Может быть, лес и правда начал с ним говорить? Голосом его собственного сердца, голосом его памяти.

Солнце уже клонилось к закату, когда Лёша, наконец, вышел на знакомую поляну. Она располагалась в небольшой лощине, защищенной от ветра стеной густого ельника с одной стороны и пологим, поросшим можжевельником склоном с другой. Здесь, под раскидистой старой сосной с причудливо изогнутыми ветвями, они с отцом всегда разбивали свой первый лагерь на этом маршруте. Место было уютное, обжитое, хоть и без явных следов постоянного присутствия человека – лишь едва заметное кострище, сложенное из почерневших камней, да несколько ровных площадок, будто специально предназначенных для палаток.

Усталость приятно гудела в ногах, но это была не та изматывающая усталость, которая выбивает из сил, а скорее удовлетворение от пройденного пути, от хорошо выполненной работы. Лёша скинул рюкзак на землю, и тот с глухим стуком приземлился на мягкую хвою. Он потянулся, разминая затекшие плечи и спину, и огляделся.

Все было таким же, как и много лет назад. Та же старая сосна, те же камни у кострища. Даже запах здесь был особенный – смесь хвои, влажной земли и чего-то неуловимо знакомого, домашнего. На мгновение ему показалось, что вот-вот из-за ельника выйдет отец, улыбнется своей обычной добродушной улыбкой и скажет: «Ну что, сынок, добрались? Давай располагаться, а то скоро стемнеет».

Лёша тряхнул головой, отгоняя наваждение. Отца нет. Но есть это место, есть его память, есть задача, которую нужно выполнить. И сейчас, как ни странно, эта мысль уже не вызывала прежней острой боли. Скорее, какое-то спокойное, почти деловое принятие.

Он принялся за обустройство лагеря. Движения его были неторопливыми, размеренными, почти медитативными. Сначала он выбрал место для палатки – чуть в стороне от сосны, на ровном, сухом пятачке, покрытом мягким мхом. Расстелил на земле футпринт – специальную подстилку, чтобы защитить дно палатки от влаги и острых веток. Потом достал саму палатку. Легкая, компактная, она привычно легла ему в руки. Он расправил ткань, соединил дуги, продел их в специальные петли. Каждое движение было отточено годами, доведено до автоматизма. Он не думал о том, что делает, руки сами вспоминали последовательность действий. Щелк-щелк – защелкнулись фиксаторы дуг. Палатка, словно живое существо, расправила свои бока, обретая форму. Потом тент, колышки, оттяжки. Он натягивал стропы, вбивал колышки в податливую лесную почву, следя, чтобы тент был натянут равномерно, без складок – так учил отец, «чтобы и от дождя защищала, и ветер не трепал».