Владимир Лазовик – Здесь говорит тишина (страница 4)

Когда палатка была установлена – аккуратный зеленый домик, надежно укрывающий от непогоды, – Лёша почувствовал легкое удовлетворение. Это было первое законченное дело за сегодня, первое маленькое достижение. Он забросил внутрь спальник и коврик, чтобы они расправились.

Следующим этапом была подготовка к ужину. Он достал из рюкзака котелок, газовую горелку, баллон. Собрал эту нехитрую конструкцию, проверил, плотно ли прикручен баллон. Потом сходил к ручью, протекавшему неподалеку, за ельником – его журчание было едва слышно отсюда. Набрал в котелок чистой, холодной воды. Вода была такой прозрачной, что на дне виднелся каждый камушек.

Вернувшись, он поставил котелок на горелку, чиркнул зажигалкой. Веселое синее пламя заплясало под дном котелка. Пока вода закипала, Лёша достал пакет с гречкой, небольшой кусок сушеного мяса, луковицу. Он не был большим кулинаром, но простую походную еду готовить умел. Мелко нарезал лук, мясо. Когда вода закипела, засыпал гречку, добавил немного соли. Запах готовящейся еды, смешиваясь с ароматами леса, приятно щекотал ноздри.

Он сидел на расстеленном коврике у входа в палатку, помешивая кашу ложкой, и смотрел, как последние лучи заходящего солнца золотили верхушки елей. Небо на западе окрасилось в нежные розово-оранжевые тона. В лесу становилось тише, лишь изредка раздавался крик какой-то ночной птицы. Суета дня уходила, уступая место вечернему покою.

Эта монотонная, привычная работа – установка палатки, приготовление ужина – действовала на Лёшу успокаивающе. Она возвращала его в привычную колею, давала ощущение контроля, порядка. Здесь, на этой поляне, в окружении вековых деревьев, он чувствовал себя… не то чтобы счастливым, нет, до этого было еще очень далеко. Но он чувствовал себя на своем месте. Словно невидимые нити связывали его с этим лесом, с этой землей, с памятью об отце. И эта связь давала ему силы.

Каша сварилась. Он снял котелок с огня, добавил туда лук и мясо, перемешал. Аромат стал еще насыщеннее. Лёша наложил себе полную кружку горячей, дымящейся гречки и принялся за еду. Это была простая, незамысловатая пища, но сейчас она казалась ему самой вкусной на свете. Он ел медленно, наслаждаясь каждым глотком, каждой ложкой. И впервые за долгое время почувствовал, что его внутреннее напряжение немного ослабло. Тишина леса, мерное потрескивание остывающей горелки, вкус горячей еды – все это вместе создавало ощущение простого, человеческого бытия, которое он, казалось, почти утратил в последние недели.

Доев ужин, Лёша аккуратно сполоснул котелок и кружку в ручье, используя немного песка вместо моющего средства, как учил отец. Вода была ледяной, пальцы быстро занемели, но это даже немного взбодрило. Вернувшись к палатке, он убрал остатки еды и кухонные принадлежности в рюкзак, чтобы не привлекать лесных обитателей.

Сумерки сгущались быстро. Лес погружался в ночную тишину, нарушаемую лишь редкими шорохами да далеким уханьем совы. Лёша залез в палатку, расстелил спальник. Внутри было сухо и относительно тепло. Он достал фонарик, положил его рядом, чтобы был под рукой.

Завтра предстоял еще один день пути. Примерно такой же по расстоянию, как и сегодняшний. Лёша лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в темный потолок палатки. Мысли текли медленно, лениво, как река в низине. Он думал о том, что практически отвык от походов. Последний раз они с отцом ходили года три назад, еще до его поступления в институт. Потом началась учеба, подработка, какие-то свои дела, и времени на совместные вылазки на природу становилось все меньше. А отец ходил. Ходил один или с кем-то из своих старых друзей-туристов.

В памяти всплыл другой, более ранний период. Ему было восемь, когда умерла мама. Он плохо помнил ее – лишь какие-то обрывки: теплые руки, тихий голос, запах пирогов по выходным. Ее уход был для него тогда скорее непонятной, пугающей пустотой, чем осознанной трагедией. А вот для отца… Лёша помнил, как отец тогда изменился. Стал молчаливее, замкнутее, часто сидел вечерами один, глядя в окно. И именно тогда, после смерти мамы, отец начал ходить в походы. Сначала короткие, на пару дней, потом все дольше и дальше.

Может быть, он так справлялся с тоской? Эта мысль раньше никогда не приходила Лёше в голову. Отец всегда казался ему таким сильным, таким невозмутимым. Он никогда не жаловался, не показывал своей боли. И походы для Лёши-ребенка были просто увлекательным приключением, возможностью провести время с отцом, научиться чему-то новому. Он и не задумывался, что для самого отца это могло быть чем-то большим. Способом убежать от гнетущей тишины опустевшего дома, найти утешение в молчаливом величии природы, в физической усталости, которая вытесняла душевную боль.

А теперь вот он, Лёша, идет по стопам отца. Несет его прах, чтобы исполнить последнюю волю. И, возможно, сам того не осознавая, тоже пытается справиться со своей тоской, со своим горем. Может, и ему начать ходить в походы? Станет ли ему от этого легче?

Лёша не хотел сейчас давать себе однозначный ответ. Он вообще старался не загадывать, не строить планов. Слишком многое изменилось, слишком многое было непонятно. Этот поход был для него сейчас не развлечением и не способом отдохнуть. Это был долг. И, может быть, испытание. Он должен был пройти его до конца, чтобы понять, что он ему даст. Станет ли ему легче? Или эта боль просто притупится, спрячется глубже, но не уйдет совсем?

Он решил, что сделает вывод потом. После похода. Когда вернется домой, когда развеет прах, когда закончится это странное, немного сюрреалистичное путешествие. Тогда он сядет и подумает. Попытается разобраться в своих чувствах, в своих мыслях. А сейчас нужно просто идти. День за днем. Шаг за шагом. И слушать. Слушать тишину леса, слушать свое сердце, слушать эхо отцовских слов, которые все чаще всплывали в памяти.

С этими мыслями Лёша повернулся на бок, плотнее закутался в спальник. Усталость брала свое. Дыхание стало ровным, глубоким. Завтра будет новый день. Новый отрезок пути. Новые мысли. А пока – сон. Исцеляющий, походный сон под сенью старых сосен.

Глубокой ночью Лёша проснулся. Спальник приятно грел, но что-то выдернуло его из сна – то ли полный мочевой пузырь, то ли какой-то внутренний толчок. Он немного полежал, прислушиваясь к тишине. За стенками палатки царил абсолютный покой, лишь изредка доносился едва уловимый шелест – то ли ветер легонько качал верхушки деревьев, то ли какое-то ночное существо пробежало по сухой хвое.

Осторожно, стараясь не шуметь, Лёша расстегнул молнию спальника и палатки. Ночной воздух был холодным и свежим, он приятно остудил разгоряченное сном лицо. Лёша нащупал фонарик, но включать не стал. Лунный свет, даже пробиваясь сквозь редкие облака и кроны деревьев, достаточно освещал поляну, чтобы можно было ориентироваться.

Отойдя на несколько шагов от палатки, он сделал свои дела и уже собирался вернуться, как невольно поднял голову вверх. И замер.

Небо. Такое небо можно было увидеть только здесь, вдали от городских огней, от смога и суеты. Оно было бездонным, бархатно-черным, и на этом темном полотне мириадами алмазных искр сияли звезды. Яркие, крупные, они мерцали холодным, чистым светом, а между ними россыпью мелкой звездной пыли тянулся Млечный Путь – туманная, серебристая река, пересекающая все небо. Созвездия, знакомые по картинкам из школьного атласа, здесь выглядели совсем иначе – живыми, объемными, полными таинственного смысла. Большая Медведица своим ковшом указывала на Полярную звезду, Кассиопея раскинула свою причудливую букву «W», а где-то на горизонте поднимался величественный Орион со своим знаменитым поясом.

Лёша стоял, задрав голову, и не мог оторвать взгляда от этого космического великолепия. В городе, даже в ясную ночь, небо было лишь бледным подобием этой картины. Оно было засвечено, лишено глубины и тайны. А здесь, в сердце леса, оно открывалось во всей своей первозданной, захватывающей дух красоте.

Он вспомнил, как часто просыпался по ночам в походах с отцом. Иногда от холода, иногда от какого-то шороха. И нередко заставал отца сидящим у догорающего костра. Отец не спал. Он просто сидел, укутавшись в старую куртку, и молча смотрел на небо. Или на угли, тлеющие в костре. Или на темную стену леса. Он мог так сидеть часами, абсолютно неподвижно, погруженный в какие-то свои, неведомые Лёше мысли. Тогда, ребенком, Лёша не понимал этого. Ему казалось это скучным, странным. Он звал отца, и тот, вздрогнув, словно возвращаясь из какого-то далекого путешествия, оборачивался, улыбался и говорил: «А, ты проснулся, сынок? Спи, еще рано».

Теперь этим мужчиной, молчаливо смотрящим в ночное небо, стал Лёша. Что-то неуловимо похожее было в его позе, в его завороженном взгляде. Он подошел к кострищу. Угли почти погасли, лишь кое-где в глубине пепла еще теплились крошечные, рубиновые огоньки. Лёша нашел несколько сухих веток, оставшихся с вечера, и аккуратно подложил их в пепелище. Потом осторожно подул. Огоньки затрепетали, ожили, и вот уже маленькие язычки пламени робко лизнули сухую древесину. Костер не разгорелся ярко, но дал достаточно света и немного тепла.