Владимир Лазовик – Здесь говорит тишина (страница 2)

Еще несколько километров, и вот она – небольшая поляна, где обычно оставляли машины те, кто уходил по Сосновой тропе. Здесь начинался пеший маршрут. Лёша заглушил мотор. Наступила тишина. Та самая, лесная, но пока еще не та, о которой говорил отец. Эта тишина была просто отсутствием привычных городских звуков, и она давила, подчеркивая его одиночество. Он несколько минут просто сидел в машине, собираясь с духом. Потом глубоко вздохнул, открыл дверцу и вышел. Впереди ждали девять дней пути. Девять дней тишины. Или крика души.

Тишину нарушал лишь шелест листьев где-то над головой да едва слышный писк какой-то мелкой птахи. Лёша огляделся. Поляна, обычно оживленная в это время года, сейчас была пуста. Ни одной машины, кроме его старенькой «Нивы», сиротливо приткнувшейся у кромки леса. Земля под ногами была влажной, чуть чавкала под ботинками – видимо, ночью прошел дождь. Небо хмурилось, затянутое серой, неоднородной пеленой, сквозь которую лишь изредка проглядывали бледные, размытые пятна солнца. Переменчивая погода, обычная для этих мест ранней осенью, похоже, отпугнула большинство любителей пеших прогулок.

«Тем спокойнее», – мелькнула мысль, лишенная, впрочем, какого-либо удовлетворения. Ему сейчас было все равно, один он или в толпе. Одиночество и так сидело внутри него плотным, холодным комком. Но отсутствие посторонних глаз, возможно, было даже к лучшему. Меньше поводов изображать то, чего нет, – спокойствие, интерес, обычное человеческое общение.

Он в последний раз обошел машину, машинально подергал ручки дверей – заперто. Потом вернулся к рюкзаку, прислоненному к заднему колесу. Привычка, вбитая отцом с самого детства, сработала сама собой. «Семь раз отмерь, Лёша, один раз отрежь. И в походе – семь раз проверь, прежде чем шагнуть». Он усмехнулся краешком губ – горькая усмешка. Отец всегда был педантом в вопросах подготовки, и эта черта, как и многие другие, незаметно передалась и ему.

Лёша присел на корточки рядом с рюкзаком, расстегнул верхний клапан, заглянул внутрь. Спальник, палатка, котелок… всё на месте. Потом принялся методично проверять боковые карманы. Нож – на месте. Фонарик – работает, запасные батарейки рядом. Спички в непромокаемом пакете, зажигалка. Компас, карта – в специальном отделении, защищенном от влаги. Каждый предмет он брал в руки, словно убеждаясь не только в его наличии, но и в его реальности, в том, что он не забыл что-то жизненно важное, хотя сейчас само понятие «жизненно важное» казалось ему размытым и условным.

Затем он похлопал себя по карманам куртки и брюк. Телефон – выключен, чтобы не отвлекал и экономил заряд на всякий случай. Ключи от машины – в нагрудном кармане на молнии, чтобы точно не потерялись. Небольшой блокнот и карандаш – отец всегда брал с собой, чтобы записывать что-то интересное или просто свои мысли. Лёша взял их скорее по инерции, не представляя, о чем он мог бы сейчас писать.

Эта дотошность, эта привычка всё перепроверять, сейчас ощущалась им особенно остро. Раньше это был просто ритуал, часть предвкушения похода, гарантия спокойствия на маршруте. Теперь же это было похоже на попытку ухватиться за что-то знакомое, за островок порядка в хаосе его чувств. Словно если все вещи будут на своих местах, то и в душе что-то встанет на свое место. Наивно, конечно, но руки сами делали то, к чему привыкли.

Он даже проверил шнуровку на ботинках, подтянул потуже, как учил отец – чтобы голеностоп был зафиксирован, но пальцы двигались свободно. Взгляд скользнул по рюкзаку еще раз. Где-то там, в самой его сердцевине, укутанная в мягкую флиску, лежала главная причина этого пути. Тяжесть этого невидимого груза ощущалась даже сейчас, когда рюкзак еще стоял на земле.

Лёша выпрямился, размял плечи. Сырой воздух холодил лицо. Лес впереди стоял молчаливой, темной стеной, скрывая за первыми деревьями начало Сосновой тропы. Он втянул носом влажный, пахнущий прелой листвой и хвоей воздух. В нем не было той свежести и бодрости, которую он помнил по прошлым походам. Сейчас он казался просто сырым и холодным.

Ну что ж. Пора.

Он подхватил рюкзак, одним привычным движением закинул его на спину. Лямки привычно легли на плечи, поясной ремень защелкнулся на талии. Вес ощущался. Знакомый, но сегодня какой-то особенно давящий. Лёша поправил рюкзак, чтобы сидел удобнее, и сделал первый шаг к тропе. Под ногами хрустнула ветка. Этот звук, такой обычный, лесной, показался ему оглушительно громким в окружающей тишине.

Он был один. И Сосновая тропа, любимая тропа отца, ждала его. Или, может быть, это он ждал от нее чего-то, сам не зная, чего именно.

Лёша шагнул под сень деревьев, и мир мгновенно изменился. Шум ветра, который еще чувствовался на открытой поляне, здесь, в низине, стих, сменившись глубокой, почти осязаемой тишиной. Воздух стал плотнее, насыщенный запахами влажной земли, прелой листвы и терпким, смолистым ароматом сосен. Солнечный свет, и без того скудный сегодня, сюда проникал лишь редкими, косыми лучами, рисуя на тропе причудливые, постоянно меняющиеся узоры света и тени.

Сосновая тропа, поначалу широкая и утоптанная, сразу взяла немного влево, огибая неровности рельефа. Под ногами мягко пружинил толстый слой опавшей хвои, перемешанной с прошлогодними листьями. Шаги Лёши были почти бесшумны, лишь изредка сухая ветка хрустела под подошвой ботинка, и этот звук казался неуместным вторжением в сонное спокойствие леса.

По правую руку от тропы раскинулась низина, постепенно переходящая в небольшое, но топкое на вид болото. Оно дышало сыростью и особым, немного сладковатым, гнилостным запахом. Вода, темная, почти черная, стояла между кочек, покрытых ярко-зеленым, сочным мхом, похожим на бархатные подушки. Из этой воды, словно скрюченные пальцы, торчали сухие, серые стволы каких-то низкорослых, чахлых деревьев и кустарников, их голые ветви переплетались в унылый, безжизненный узор. Местами виднелись пучки высокой, бурой травы, похожей на осоку, и редкие, блеклые цветы болотного багульника, уже отцветающего, но все еще источающего свой дурманящий, тяжеловатый аромат. Над самой водой, почти касаясь ее поверхности, висели клочья тумана, не успевшие рассеяться после ночного дождя. Тишина здесь была особенная – не мертвая, а скорее затаившаяся. Иногда с болота доносился тихий всплеск – то ли рыба плеснула, то ли какая-то мелкая живность нарушила покой темной воды. Лёша старался не смотреть туда подолгу. Было в этом месте что-то первобытное, немного жутковатое, словно застывшее время.

Совсем иным был лес по левую сторону от тропы. Здесь, на небольшом возвышении, плотной, почти непроходимой стеной стояли сосны. Высокие, стройные, они устремлялись в небо, их стволы, покрытые внизу грубой, потрескавшейся корой темно-коричневого цвета, выше становились светлее, приобретая рыжевато-медный оттенок там, куда чаще попадало солнце. Они росли так близко друг к другу, что их кроны сплетались наверху в единый, темно-зеленый шатер, почти не пропускающий дневной свет. Земля под ними была густо устлана толстым ковром из рыжей хвои, сухой и колкой. Ни травинки, ни кустика – сосновый бор не терпит соседей. Лишь изредка попадались корявые, покрытые лишайниками корни, выступающие из земли, словно вены древнего великана. Воздух здесь был суше, чем у болота, и до предела насыщен смолистым ароматом, который приятно щекотал ноздри, но сейчас почему-то не вызывал у Лёши прежней радости. В гуще этих сосен царил полумрак, таинственный и немного давящий. Казалось, что между стволами, в тенях, кто-то прячется, наблюдает. Но это была лишь игра воображения, усиленная его подавленным состоянием.

Сама тропа вилась между этими двумя такими разными мирами – миром застойной, сырой низины и миром сурового, сумрачного соснового бора. Она была как граница, как тонкая нить, ведущая Лёшу сквозь эту молчаливую, погруженную в себя природу. Он шел, не поднимая головы, взгляд его был устремлен на несколько метров вперед, на петляющую среди корней и камней тропинку. Он видел каждый изгиб, каждую неровность, но не замечал общей картины. Лес пока был для него лишь фоном, декорацией к его внутренним переживаниям, безразличным свидетелем его пути. И эта безразличность, это величественное спокойствие природы сейчас казались ему почти оскорбительными. Он нес свою боль, а мир вокруг оставался таким же, каким был всегда – тихим, древним, невозмутимым.

Тропа, до этого момента почти ровная, начала плавно забирать вверх. Поначалу это был едва заметный уклон, но с каждым десятком шагов он становился все ощутимее. Корни сосен, прежде скрытые под слоем хвои, теперь чаще выступали наружу, образуя естественные ступени. Местами приходилось чуть наклонять корпус вперед, чтобы сохранять равновесие, а дыхание становилось глубже, ритмичнее.

Лёша помнил этот участок. В детстве, когда отец впервые взял его сюда, этот подъем казался ему настоящей горой, почти отвесной стеной. Каждый шаг давался с трудом, ноги наливались свинцом, а легкие, казалось, вот-вот лопнут. Он тогда часто останавливался, хватал ртом воздух, и отец, терпеливо улыбаясь, ждал его, подбадривая или рассказывая какую-нибудь лесную байку, чтобы отвлечь от усталости. «Давай, орёл, еще немного! За этим подъемом будет самая вкусная вода из родника!» – говорил он, и Лёша, стиснув зубы, снова карабкался вверх, мечтая о привале и прохладной воде. Вообще, любые подъемы на маршруте, даже самые незначительные, в детском восприятии превращались в серьезные испытания, в самые тяжелые отрезки пути, требовавшие максимальной концентрации и усилий.