Владимир Лазовик – Тело-миллионник (страница 4)

«Она не доверяет не мужу,» – понял Кит. «Она не доверяет самой возможности быть любимой надолго. Она не доверяет себе, своей ценности. Ее самооценка привязана к нему мертвой хваткой. Если он уйдет – значит, она ничтожество. Значит, ее худшие страхи о себе подтвердились».

Как ей помочь?

«Завтра… Валидация ее страха как чувства. 'Я слышу, как сильно вы боитесь. Этот страх реален для вас, он причиняет настоящую боль'. Не спорить с самим страхом на этом этапе».

«Потом – исследование. 'Когда вы впервые почувствовали что-то похожее? Были ли в вашей жизни ситуации, когда ваше доверие подрывали, когда вы чувствовали себя брошенной?' Искать корни этого страха, но очень бережно, чтобы не ретравмировать».

«Разделение: 'Где заканчивается реальность и начинается ваш страх? Давайте попробуем посмотреть на факты. Что действительно происходит в ваших отношениях? А что дорисовывает ваша тревога?' Помочь ей увидеть когнитивные искажения – катастрофизацию, чтение мыслей».

«И самое главное – строить ее собственный фундамент. 'Кто вы без мужа? Что вам нравится? Что у вас хорошо получается? Какие у вас есть сильные стороны, не связанные с ролью жены?' Смещать фокус с 'он меня любит/не любит' на 'я ценна сама по себе'. Это долгий и трудный путь – взращивание внутренней опоры».

«Возможно, даже парадоксальные задания. 'Попробуйте на этой неделе сделать что-то только для себя, не советуясь с мужем и не думая, одобрит ли он'. Маленькие шаги к автономии».

Кит вздохнул. Работа с тревогой привязанности – это всегда как разминирование очень чувствительного поля. Одно неверное слово – и можно спровоцировать еще больший страх. Нужно быть предельно аккуратным, терпеливым и поддерживающим. Создать для нее то безопасное пространство, где она сможет, наконец, поверить: ее ценность не зависит от того, останется ли кто-то рядом. Она ценна просто потому, что она есть.

Он доел последний кусок пиццы почти автоматически, глядя в мельтешащий экран телевизора, но видя перед собой лицо Евгении – красивое, ухоженное, но с вечной тенью страха в глазах. Эта работа высасывала силы, но мысль о том, что он может помочь кому-то вроде нее выбраться из этой невидимой клетки, давала смысл продолжать.

Остатки пиццы были убраны обратно в коробки, пустые банки из-под газировки сиротливо стояли на столике. Сериал про зомби что-то бормотал с экрана, но Кит уже не следил за сюжетом. Эмоциональное эхо от сеанса с Валентиной и мыслей об Андрее и Евгении все еще гудело внутри, смешиваясь с собственной усталостью и легким чувством вины за три съеденные пиццы. Нужно было переключиться, заземлиться.

Он поднялся с дивана и подошел к большому стеллажу, забитому книгами. На одной из нижних полок лежала огромная плоская коробка. Кит аккуратно вытащил ее и положил на расчищенный кусок ковра перед диваном. Мозаика. Полторы тысячи деталей. Какой-то замысловатый пейзаж с замком на скале и бурным морем – он уже и не помнил точно, что там должно получиться в итоге. Он собирал ее уже несколько недель, урывками, по вечерам.

Кит опустился на пол, скрестив ноги. Открыл коробку. Внутри – хаос цветных картонных кусочков самых причудливых форм. Он высыпал часть на ковер и начал свой привычный ритуал. Сначала – сортировка. Выбрать все краевые, с прямым срезом. Потом – разложить остальные по примерным цветовым группам: вот это небо, это – море, это – зелень деревьев, а это – серые камни замка.

Его большие пальцы ловко перебирали кусочки, глаза автоматически выхватывали нужные формы и оттенки. Это было медитативное, почти трансовое состояние. Внешний мир с его сложными человеческими драмами, иррациональными страхами и запутанными мотивами отступал на задний план. Здесь все было просто, логично, подчинено четким правилам. У каждого кусочка есть свое единственное, предназначенное ему место. Нет никаких «если», «может быть» или «мне кажется». Есть только «подходит» или «не подходит».

Он находил два подходящих кусочка, соединял их. Тихий, удовлетворяющий щелчок – и вот уже часть хаоса превратилась в крошечный островок порядка. Еще щелчок. И еще. Монотонные, повторяющиеся действия успокаивали нервы лучше любого сериала или даже еды. Фокус сужался до нескольких сантиметров ковра перед ним, до текстуры картона, до едва заметных переходов цвета.

Кит мог сидеть так часами. Время текло незаметно. Мышцы спины затекали, глаза уставали, но ум отдыхал. Это был его способ собрать не только картинку на ковре, но и самого себя по кусочкам после рабочего дня, полного чужих разрушенных миров. Здесь, в тихом щелканье мозаики, он находил временное убежище от эмоциональной бури своей профессии.

Пальцы перебирали прохладные картонные фрагменты. Один из кусочков неба, маленький, угловатый, выскользнул из его руки и покатился под журнальный столик, скрывшись в густой тени у ножки дивана. Кит наклонился, протянул руку, шаря наугад по ковру в полумраке. Его пальцы коснулись не только шершавого ворса, но и прохладного паркета под ним, скрытого тенью.

И снова мир моргнул, исчез.

На этот раз не было ни чистоты, ни запаха лимона. Тусклый свет от единственной лампы под потолком выхватывал из темноты угол комнаты, заваленный какими-то коробками. Пахло пылью, кислым пивом и страхом. Мужчина – крупный, в растянутой майке, с багровым лицом – замахивался на женщину, забившуюся в угол между стеной и старым шкафом. Ее лицо было мокрым от слез, светлые волосы растрепаны, на щеке алел свежий след от удара.

"Я тебе сколько раз говорил?!" – рычал мужчина, его голос был искажен яростью. Удар. Глухой, страшный звук.

Женщина вскрикнула, сжалась еще сильнее. "Пожалуйста… хватит… прошу тебя…" – ее голос срывался на всхлипы, мольба была почти неразборчивой от ужаса и боли.

"Заткнись!" – снова удар.

Кит почувствовал ледяной холод ужаса, парализующую беспомощность, тупую боль от удара, словно это его вдавили в угол, словно это по его лицу пришелся кулак. Он задохнулся от чужого страха.

Видение схлопнулось.

Он резко отдернул руку, словно обжегшись. Сидел на коленях посреди своей гостиной, сердце колотилось где-то в горле, дышал тяжело, прерывисто. Перед ним – разбросанные кусочки мирного пейзажа с замком. Тишину нарушало только невнятное бормотание телевизора.

Что это было? Чьи это воспоминания? Не Валентины. Не Андрея. Не Евгении. Чья-то чужая, жестокая боль, всплывшая из… тени на его собственном полу? Он посмотрел на свою руку, потом на то место под столиком, где только что были его пальцы. Обычный ковер, обычный паркет под ним. Ничего особенного.

Но что-то изменилось. Это было уже второй раз за вечер. И если в квартире Валентины это можно было списать на атмосферу места, на ее историю, то здесь… в его собственном доме? Что происходит? Неужели он начинает ловить эти… эманации… отовсюду? Или это место тоже что-то "помнит"?

Спокойствие, которое дарила мозаика, испарилось без следа. Теперь эти цветные кусочки казались просто бессмысленным хаосом. Он поднялся с ковра, чувствуя неприятную дрожь в коленях. Подошел к окну, посмотрел на темные окна соседних домов. Сколько еще таких историй хранится за этими стенами? Сколько боли впитано в штукатурку, в паркет, в сам воздух этого города?

И главный, самый пугающий вопрос: почему он начал это чувствовать так остро именно сейчас?

Руки дрожали так, что рассыпанные кусочки мозаики показались размытым пятном на ковре. Кит рывком поднялся на ноги, чувствуя, как холодный пот выступил на лбу и спине. Образ забившейся в угол женщины, звук удара, запах страха и пива – все это стояло перед глазами так ярко, словно он все еще был там. Но он был здесь, в своей гостиной, где единственным источником насилия был выключенный звук сериала про зомби.

Второй раз. За один вечер.

Мысль билась в черепе, как пойманная птица. Первый раз – у Валентины. Там… там еще можно было найти объяснение. Старая квартира, тяжелая история, его собственная эмпатическая настройка на клиентку, переутомление. Он мог бы списать это на игру воображения, усиленную атмосферой. Но здесь? В его собственном доме? Где не было ни Валентины, ни ее матери? Где единственная драма разворачивалась на экране телевизора?

Он судорожно рванул на кухню. Движения были резкими, нескоординированными. Нужно было что-то сделать, что-то обыденное, чтобы заглушить этот внутренний крик паники. Кофе. Крепкий, черный, обжигающий. Он схватил турку, чуть не уронив ее на пол. Насыпал кофе, рука дрогнула – часть порошка просыпалась мимо, темной пылью на светлую столешницу. Плеснул воды из-под крана, слишком много, чуть не через край. Поставил на плиту, чиркнул зажигалкой спички, которую держал на кухне для газовой конфорки – опять рука дернулась, огонек погас. Со второй попытки синее пламя неровно заплясало под туркой.

Пока кофе закипал, Кит лихорадочно шарил в кармане брошенных на кресле джинсов. Пачка сигарет. Зажигалка. Он выудил сигарету дрожащими пальцами, сунул в рот. Щелчок зажигалки показался оглушительным в напряженной тишине квартиры. Он глубоко затянулся, почти до боли в легких, выпуская дым сквозь стиснутые зубы.

Мысли неслись вскачь, цепляясь одна за другую.

Это не галлюцинации. Не просто игра воображения. Это было слишком… реально. Слишком чувственно. Я ощутил холод стены, запах, страх… Господи, я почти почувствовал удар!