Владимир Лазовик – Мир Виттерба (страница 5)

Робот усилил натяжение. Его корпус напрягся, золотые трещины на теле налились светом, гудение стало низкочастотным, вибрирующим в зубах Милы.

И вдруг единый разлом начал расслаиваться.

Это было похоже на то, как масло отделяется от воды. Из хаотичного, мутного синего месива начали вытягиваться две чистые субстанции.

В правой руке робота, которую он отвел в сторону и вверх, запульсировала грязно-фиолетовая, почти черная нить. Она была липкой, тяжелой, от неё веяло болезнью и распадом. Это была «человеческая» магия — отравленная, искаженная. Робот держал её с видимым отвращением, но твердо. Когда он полностью вытянул эту жилу из разлома, он просто разжал пальцы.

Черная субстанция повисла в воздухе, корчась, как умирающая змея, и начала распадаться. Она растворялась в чистом озоне этого мира, превращаясь в серый дым, который тут же развеивал ветер. Ни следа, ни пятна. Пустота поглотилаяд.

В левой же руке осталась вторая часть.

Это была чистая, ослепительная зелень. Цвет молодой листвы, цвет жизни, концентрированная эссенция природы. Она не сопротивлялась. Она текла к нему, ластилась к его пальцам. Это была «святая» магия.

Робот поднес левую руку к своей груди. Зеленая субстанция, похожая на жидкий изумруд, коснулась его каменистой кожи.

И впиталась.

Мила ахнула. Она увидела, как зеленый свет побежал по венам-трещинам на его теле, вытесняя золото. Сухая кора его «кожи» на мгновение стала мягкой, живой. Где-то на плече у него распустился крохотный цветок — маленький белый бутон, пробившийся сквозь камень за секунду.

Он вбирал эту силу в себя. Не уничтожал, а сохранял. Словно был живым сосудом, банком данных для самой жизни.

Разлом исчез. На месте синей раны остался только чистый воздух и легкий запах грозы.

Мила стояла, не в силах пошевелиться. Она ничего не понимала в магии, но то, что она сейчас увидела, было совершенным. Это была не битва. Это была реставрация. Это было искусство.

— Восхитительно, — выдохнула она, забыв про страх.

Гигант пошатнулся. Его каменное колено с грохотом ударилось о брусчатку, выбив облако пыли. Золотой свет в глазницах мигнул, как лампочка при скачке напряжения.

Мила, забыв про инстинкт самосохранения, рванула к нему.

— С вами всё в порядке? — она замерла в полушаге, не решаясь коснуться его плеча, на котором только что расцвел и уже увял белый цветок.

Она тараторила, пытаясь заглушить собственный испуг восхищением:

— Я видела, что вы сделали! Это было невероятно. Вы растворили ту жуткую, черную гадость — отравленную человеческую магию, да? И забрали себе чистую, зеленую, природную. Это было как фильтрация. Как очистка воды. Я такого никогда не видела, даже в кино!

Робот медленно повернул голову. Его «лицо» было так близко, что Мила разглядела мельчайшие прожилки в текстуре его маски.

— Вы ошиблись, — голос его был тихим, но в нем звучала сталь учителя, исправляющего глупую ошибку ученика.

— Что? — Мила осеклась.

— Я растворил черную магию, — он указал узловатым пальцем в небо, где растаяла темная дымка. — Это была магия Земли Матери. Первозданная. Я вернул её обратно, в атмосферу, в почву, туда, где ей место. Я вернул ей право обладать самой собой.

Он коснулся своей груди, где под панцирем теперь пульсировал ядовито-зеленый свет.

— А впитал я зеленую. Человеческую. Отравленную.

Мила открыла рот, закрыла, снова открыла. Логика трещала по швам.

— Но но вы так смотрели! — она взмахнула руками, пытаясь изобразить его гримасу (которой не было, но которая чувствовалась). — Я же видела! С таким отвращением, с брезгливостью! Я думала, вам противна черная жижа!

Ллоуншес издал звук, похожий на сухой смешок или скрип двери.

— Вы забываете, что я держал в руках обе субстанции одновременно. Мое лицо, как вы выразились, искривило присутствие яда. Ядовитой была зеленая. Именно от неё меня коробило, даже когда я держал в другой руке святыню. Боль от ожога перекрывает радость от прикосновения к шелку, понимаете?

— Тогда почему?! — Мила почти кричала, чувствуя себя обманутой в лучших чувствах. — Почему святая магия — черная? Черный — это цвет смерти, осквернения, тьмы! А зеленый — это жизнь, трава, листья! Почему всё наоборот?

Ллоуншес начал подниматься. Его суставы щелкали, выпрямляясь, и он снова возвысился над ней, как башня.

— Черный — это цвет всего, — произнес он веско, словно забивал гвозди в крышку гроба её невежества. — Смешайте все краски на вашей палитре, Мила. Красный, синий, желтый, зеленый. Смешайте их в одной точке. Что вы получите?

Мила вспомнила свои уроки живописи. Грязную бурую жижу. Или, если пигменты идеальны черный.

— Черный, — прошептала она.

— Именно. Это цвет полноты. Цвет абсолюта. Это и есть Перво-магия. Единство. Все остальные цвета — это лишь осколки, на которые распалась сила, когда её попытались приручить и разделить. А магия, которую смогли обуздать люди, а потом и другие расы она стала зеленой. Цветом плесени. Цветом кислоры. Цветом радиоактивного распада, если хотите аналогию из вашего мира.

Он отряхнул невидимую пыль с колена.

— Цвет магии вообще не влияет на её свойства. Это лишь длина волны. Почему вы позволяете стереотипам путать вас?

Мила почувствовала себя школьницей, которую отчитал профессор физики. Но вместо обиды пришло еще большее любопытство.

— Девушка, — Ллоуншес посмотрел на неё сверху вниз, и в его голосе прорезалось человеческое раздражение. — Вы очень любопытны. Аж до зуда в моих схемах.

— Извините, — Мила улыбнулась, поправляя сползшие очки. — Меня Мила зовут. Зовите меня Мила.

Робот помолчал секунду, обрабатывая информацию.

— Хорошо. Меня зовите Ллоуншесом Виттербом.

— Кем? — переспросила она, надеясь, что ослышалась. Имя звучало как набор согласных, высыпанных из мешка на бетонный пол.

— Ллоуншесом Виттербом, — повторил он с идеальной, нечеловеческой дикцией.

— Ллоун шесом — Мила попробовала имя на вкус. Оно было тяжелым, каменным. — Виттербом. Я постараюсь запомнить.

— Постарайтесь, — кивнул он. — Это будет полезно, если вы собираетесь выжить здесь дольше часа.

— Мне нужно посидеть, — сказал Виттерб. Его голос скрипнул, как старая петля. Зеленое свечение в его груди пульсировало неровно, словно переваривание «человеческого яда» давалось ему не так легко, как он пытался показать.

Он тяжело опустился на бортик сухого фонтана в центре площади. Чаша была забита песком, из центра торчал обломок какой-то статуи — то ли рыбы, то ли дракона. Ллоуншес положил руки на колени и замер, словно переходя в энергосберегающий режим.

Мила помялась рядом, чувствуя себя лишней на этом сеансе перезагрузки.

— Я пойду к себе, — сообщила она, махнув рукой в сторону дворца.

Ллоуншес открыл один глаз-огонек.

— К вам? — в его тоне прозвучало искреннее недоумение. — Вы же только что сказали, что вы не отсюда. У вас нет «себя» в этом мире.

— А у меня теперь новая комната, — парировала Мила с ноткой гордости домовладельца. — Там мой стол перенесся. Я вернусь туда и буду там жить теперь. Это, по сути, мой новый адрес.

— Вы не выживете здесь, — констатировал он фактом, не требующим доказательств. — Этот город мертв. Здесь нет ресурсов.

— А вы заходите ко мне в гости с едой, — улыбнулась Мила, уже разворачиваясь. — Тогда выживу.

Она пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Шаги шуршали по песку. Десять метров. Двадцать.

Позади раздался скрежет камня о камень. Тяжелые, ритмичные удары шагов.

Мила остановилась и обернулась. Виттерб шел за ней. Его тень ползла впереди него, длинная и изломанная.

— Зачем вы за мной идете? — спросила она, уперев руки в бока (насколько это было возможно в оверсайз-свитере).

— Я иду вопреки, — буркнул он, не сбавляя темпа. — Моя работа — это сохранение жизни. Вы понимаете, что вы технически включены в списки живых? А значит, вы подпадаете под мою юрисдикцию. Оставить вас одну — значит нарушить протокол.

— Не нужно за мной идти, — отмахнулась Мила, возобновляя путь к лестнице. — Лучше приходите сегодня вечером. И захватите авокадо. Яйца. Колбасы какой-нибудь, только не соевой. Хлеба, лучше цельнозернового. Чая, черный крупнолистовой. И сахара. У меня кончился.

— Девушка, — прогрохотал Ллоуншес у неё за спиной. — Вы невероятно невыносимы. Вы знали?

— Мне часто это говорят новые заказчики, — кивнула она. — Но потом они привыкают.

Они вошли в прохладный сумрак холла. Подъем наверх превратился в странную процессию. Мила карабкалась по занесенным песком ступеням, периодически оступаясь в своих тапочках, а за ней, как молчаливый голем-телохранитель, ступал Ллоуншес. Его шаги не оставляли следов на песке, он словно плыл над поверхностью, несмотря на свою массивность.

Винтовая лестница казалась бесконечной. Мила начала задыхаться уже на третьем пролете, но из упрямства не останавливалась. Виттерб молчал, лишь мерное гудение его ядра отражалось от стен.