Владимир Лазовик – Лето взаймы (страница 2)

Тишина, нарушаемая лишь редким всплеском рыбы в озере, казалась густой и осязаемой. Алиса облизала сладкие от земляники пальцы и задумчиво оглядела их маленькое владение. В ее глазах, привыкших находить порядок и логику во всем, вдруг зажегся озорной огонек.

– Знаешь, я сейчас вспомнила, как мы с классом в зоопарк ездили в прошлом году, – сказала она, повернувшись к Лешке. – Там все было в клетках. Все такое… правильное. А тут…

Она не договорила, но Лешка понял. Тут все было живое, настоящее, не по правилам.

– Представь, – продолжила Алиса, и ее голос стал тише, словно она делилась большим секретом. Она вытянула руку и указала тонким пальцем на густые заросли камыша у самой воды. – Вон там, где темная вода и пахнет тиной, жил бы бегемот. Не тот толстый, ленивый из зоопарка, а настоящий. Он бы лежал под водой, и видны были бы только его ноздри и маленькие глазки-бусинки. А ночью он бы выходил на нашу полянку и стриг траву, как газонокосилка. Фыркал бы недовольно.

Лешка затаил дыхание. Он лежал на траве, подперев голову рукой, и весь превратился в слух. Алиса редко позволяла себе так фантазировать, и каждое ее слово казалось ему драгоценным.

Ее палец переместился выше, к корявой, разлапистой иве, склонившей свои ветви к воде.

– А на этой иве, на самой толстой ветке, лежал бы леопард. Он бы свесил вниз хвост и лапы и дремал бы весь день. А шкура у него была бы точно как эти солнечные пятна на земле – никогда не найдешь, если не знаешь, где искать. Он бы смотрел на нас сверху, одним глазом, и думал, вкусные мы или нет.

Лешка невольно поежился, хотя солнце припекало совсем по-летнему. Картина была такой живой, что он почти видел этот подергивающийся хвост.

– А там, – Алиса махнула рукой в сторону смешанного леса, где темнели стволы елей, – там бы бродили жирафы.

– Жирафы? – удивился Лешка. – В лесу?

– Ну да. Они бы объедали самые верхушки сосен, – ничуть не смутившись, продолжала она. – Ходили бы медленно, величественно, как корабли. И когда они наклоняли бы свои длинные шеи, чтобы попить из озера, их ресницы казались бы огромными веерами.

Лешка представил это и улыбнулся. Жирафы, пьющие из их лесного озера.

Алиса вскочила на ноги, ее увлекло собственное видение. Она сделала несколько шагов по полянке, указывая в разные стороны.

– Вот тут, прямо среди земляники, прыгали бы сурикаты! Они бы становились столбиком, складывали лапки на животе и вертели бы головами, высматривая орла. А в том старом дупле, – она показала на трухлявый пень, поросший мхом, – жила бы семья енотов. Они бы стирали в озере нашу землянику, прежде чем съесть.

Она говорила, а Лешка смотрел на нее и не мог оторвать глаз. Она не просто перечисляла животных. Она создавала мир. Он видел, как она сама менялась: когда говорила о бегемоте, ее голос становился низким и грузным, когда о леопарде – тягучим и ленивым, а когда о сурикатах – быстрым и взволнованным. Она кружилась по полянке, ее коса растрепалась, щеки раскраснелись. Она была сейчас не просто Алисой, его подругой, а каким-то добрым духом этого места, заселяющим его чудесами.

Она остановилась, перевела дух и посмотрела на него.

– А ты кем бы был? В этом моем зоопарке?

Лешка задумался лишь на секунду.

– Я? Я бы был тем орлом, которого боятся сурикаты. Сидел бы на самой высокой сосне и смотрел бы на все это. На жирафов, на леопарда… на тебя. Чтобы никто не обидел.

Алиса замолчала. Ее фантастический мир внезапно столкнулся с чем-то очень реальным. Она снова села на траву рядом с ним, но уже ближе, чем раньше. От нее пахло солнцем и земляникой.

– Глупый, – сказала она очень тихо, но совсем не сердито. – Орлы не защищают. Они охотятся.

– А я был бы неправильным орлом, – так же тихо ответил Лешка, глядя ей прямо в глаза. – Я бы просто смотрел.

Над островом повисла тишина, но теперь она была другой. Она звенела от несказанных слов и от внезапного, общего понимания, что их игра давно перестала быть просто игрой.

Солнце сместилось, и тени от деревьев стали длиннее, протянувшись через их поляну, как темные, ленивые звери. Лешка перевернулся на живот и подпер подбородок ладонями, вдыхая пряный запах примятой травы. Слова о «неправильном орле» все еще витали в воздухе, и ему захотелось удержать это мгновение, продлить его, сделать таким же бесконечным, как это лето.

– Знаешь, – начал он, глядя не на Алису, а куда-то в гущу травинок перед собой, где ползла, деловито перебирая лапками, божья коровка. – Я иногда думаю, кем я стану, когда вырасту. Раньше не думал, а сейчас вот… думаю.

Алиса молчала, давая ему выговориться. Она сорвала длинную травинку и принялась накручивать ее на палец.

– Если я стану милиционером, – продолжал Лешка, и его голос звучал серьезно, без тени мальчишеского хвастовства, – у меня будет настоящая форма. И фуражка. И я буду самым честным милиционером на свете. И если кто-нибудь тебя обидит… ну, скажет что-то плохое или толкнет… Я не буду его в тюрьму сажать. Я просто приду к нему. В форме. Постучу в дверь. И он откроет, а я буду стоять такой большой, серьезный, и ничего не скажу. Просто посмотрю на него. Вот так. – Лешка нахмурил брови и сделал строгое лицо, отчего стал похож на рассерженного воробья. – И он все поймет. И больше никогда-никогда к тебе не подойдет.

Алиса тихонько фыркнула, но это был добрый смех.

– А если я сама его толкну?

– Тогда я скажу, что так ему и надо, – не задумываясь, ответил Лешка. – И что если будет жаловаться, я его заберу в отделение за неуважение к хорошим девочкам.

Он перевернулся на спину и снова закинул руки за голову, глядя в пронзительно синее небо.

– А если я стану врачом… хирургом! – он поправил себя, потому что это звучало солиднее. – У меня будут такие белые перчатки и умные очки. И я буду знать все-все на свете. Про каждую косточку, про каждый микроб. И ты никогда не будешь болеть. Вообще. Даже насморком. Потому что как только ты чихнешь, я сразу приеду. На большой белой машине с мигалкой. Приеду, послушаю тебя своей самой холодной штукой… стетоскопом. И дам тебе одну крошечную, волшебную таблетку, от которой все сразу пройдет. А еще сделаю так, чтобы тебе никогда не было больно. Даже если ты упадешь и коленку разобьешь. Я подую на нее особым, хирургическим способом, и она тут же заживет. И шрама не останется.

Он говорил, а перед его глазами проносились эти картины: вот он, строгий милиционер, защищает ее одним взглядом; вот он, мудрый врач, оберегает ее от всех болезней мира. И в центре каждой этой картины была она, Алиса, – невредимая, счастливая, в безопасности.

– А еще я мог бы стать полярником, – его фантазия неслась дальше, улетая из теплого лета в ледяную пустыню. – Уехать на Северный полюс. Жить там в домике, где за окном всегда метель и белые медведи ходят. И я бы каждый день писал тебе письма. Длинные-длинные. Рассказывал бы про северное сияние, про то, как трескается лед и как тихо бывает в полярную ночь. А потом, когда я бы вернулся через год, я бы привез тебе самый красивый подарок на свете. Не знаю, что. Может, осколок айсберга, который не тает. Или прирученного пингвина. И ты бы поняла, что даже там, на краю земли, я все время думал только о тебе.

Он замолчал, немного смущенный собственными признаниями. Божья коровка доползла до кончика травинки и, расправив крылья, улетела. Алиса перестала накручивать травинку на палец.

– А если ты станешь… просто Лёшкой? – спросила она так тихо, что он едва расслышал.

Он повернул к ней голову. Она смотрела на него, и в ее глазах цвета грозового неба плескалась такая нежность, что у него перехватило дыхание.

– Тогда… – он сглотнул, подбирая самые важные слова. – Тогда я буду просто рядом. Буду помогать тебе строить плоты. Слушать, как ты придумываешь зоопарки. Носить твой портфель. И… отгонять от тебя всех кархародонтозавров. Даже если они будут большие, как Ти-Рекс.

Он не знал, откуда взялись эти слова, но чувствовал, что они были самыми правильными из всех. Важнее милицейской формы, волшебных таблеток и нетающих айсбергов.

Алиса ничего не ответила. Она просто подвинулась еще чуть-чуть ближе, и ее плечо коснулось его плеча. И от этого простого, легкого прикосновения по всему Лешкиному телу разлилось такое тепло, какое не могло дать ни одно, даже самое жаркое, солнце. Он понял, что кем бы он ни стал, одно он знает точно: он хочет, чтобы она всегда была вот так, рядом.

Они лежали рядом, плечо к плечу, и молчали. Слова закончились, оставив после себя гулкую, наполненную смыслом тишину. Воздух, казалось, стал плотнее, звенел от напряжения и нежности. Лешка смотрел на переплетение ветвей над головой, но видел не их. Он видел ее лицо, ее глаза, слышал ее тихий голос. Он чувствовал тепло ее плеча, и это тепло медленно, но верно распространялось по всему его телу, заставляя сердце биться чаще и ровнее одновременно.

Его рука лежала на траве, рядом с ее рукой. Между их мизинцами было не больше сантиметра. Целый мир в одном сантиметре травы и воздуха. Он думал об этом сантиметре, как о пропасти, которую невозможно перелететь. Он снова и снова прокручивал в голове свои слова про «просто Лёшку» и боялся, что сказал что-то глупое, слишком откровенное.

Алиса тоже молчала. Она смотрела на свои пальцы, на которых все еще виднелись розовые пятнышки от земляники. Она думала о его словах. Не о милиционере и не о враче. О неправильном орле и о кархародонтозаврах. О том, что кто-то готов быть просто рядом, чтобы отгонять от тебя чудовищ, даже вымышленных. И это было важнее всего на свете. Она чувствовала, как горит щека с той стороны, где он лежал. Она знала, что он смотрит на нее, даже если он смотрит в небо. И она хотела, чтобы он не переставал.